Морская соль

Губы у Акутагавы оказываются на удивление мягкими. Не то чтобы, прикасаясь к ним в тот момент, у Хигучи вообще было время о подобном поразмыслить. Все-таки они были вдвоем посреди океана, одни лишь только обломки колыхались по воде да своим стуком о борт напоминали о некогда существовавшем судне. И гораздо больше них Хигучи на тот момент волновал сам Акутагава: такой тяжелый, от намокшей, облепившей его тело одежды — Хигучи едва сумела вытащить из воды и не упасть следом, потеряв равновесие! — слишком тихий, гораздо бледнее обычного и слишком, пугающе неподвижный. Именно тогда Хигучи прижалась к его чуть раскрытым холодным губам своими, невольно впитывая в себя соленый привкус воды. Прижалась, но вовсе не за поцелуем, о котором так долго мечтала. А со всей старательностью, припоминая инструкции первой помощи, вдыхая в измученные легкие кислород. Даже тогда ледяные, мертвенные губы Акутагавы показались ей… Такие могли бы быть разве что у девушки, неловко припомнилось Хигучи задолго после, когда первый кризис миновал, а Акутагава, только-только собиравшийся отправиться по прогнозам врачей к праотцам, вгрызся в жизнь с необычайным остервенением и вопреки всему пошел на поправку. Тогда-то Хигучи смогла облегченно вздохнуть и больше не терзаться чувством вины. Все-таки только сейчас, переосмыслив и припомнив события того дня, она смогла признаться хотя бы самой себе — тогда она сделала все, что было в ее силах. И, быть может, даже чуточку больше, навряд ли все же благодарностями и премиями можно вернуть затраченное впустую на волнения здоровье. Разумеется, навряд ли кто-то всерьез бы собрался награждать или хвалить Хигучи. Не с такими она работала людьми, да и к тому же… Награду для самой себя она уже сумела заработать. И теперь, утайкой прикасаясь к губам кончиками пальцев, не могла перестать гадать, а были такими же те ощущения. Или же ей все просто показалось, как кажется многое влюбленной малолетней дурочке, впервые сумевшей подарить кому-то свой первый поцелуй? Нет, конечно же, это не было первым поцелуем Хигучи в принципе. Но первым и единственным интимным прикосновением, что им с Акутагавой удалось обменяться. Пусть даже он тогда и был без сознания. Сейчас же его уже такой привычный голос лился как будто мимо. Хигучи не вслушивалась в него, замерла завороженно, с какой-то странной оторопелой нежностью следя, как движутся в такт издаваемым звукам чужие губы, лишь изредка прикрываемые тонкими пальцами в моменты кашля. Интересно, а остались ли они такими же на вкус… — …игучи? Что ты делаешь, Хигучи? Только сейчас, расслышав собственное имя, Хигучи вздрогнула, очнувшись, и мгновенно обмерла. Она повторяла, неосознанно беззвучно повторяла каждое слово, каждое движение. И конечно же… конечно же, Акутагава не мог не заметить, как пристально и внимательно глупая, неосмотрительная Хигучи смотрит на… — Так что ты делаешь? — пытливо повторил он и двинулся вперед, всего лишь на один шаг, но и его показалось достаточным, чтобы плечи Хигучи дрогнули. И тут же — виновато опустились. Проще умереть на месте, чем признаться. Нет, правда, а что Хигучи может сказать в ответ? Как оправдает себя? Ведь подобное поведение совершенно неприемлемо, особенно по отношению к тому, кто стоит далеко выше тебя по карьерной лестнице! — Не хочешь сознаваться? Как обидно. А ведь я, знаешь ли, ничего просто так не забываю. Воротник рубашки удавкой сдавил горло, когда Акутагава сам потянул Хигучи на себя. И она, разомлевшая от головокружения и сильной чужой руки, не заметила, как подалась навстречу. Не забывает… просто так… не забывает… Не забывает! Неужели тогда она — не единственная, кто никак не мог позабыть события тех дней и все, что… Но губы Акутагавы, уверенно и быстро накрывшие ее собственные, как показалось Хигучи, ничуть не изменились. И даже привкус морской соли на них — так никуда и не исчез.