Умирать, воскресать, ненавидеть

Второй этаж, третье окно справа, мерно колышущиеся на ветру занавески. Двадцать три ступеньки вверх после первого пролёта, улыбчивая медсестра за регистрационной стойкой, покосившаяся табличка на двери в палату — все эти вещи Рюноске знает наизусть, каждое его движение доведено до автоматизма, а стоит прикрыть глаза, как перед мысленным взором встаёт спокойно-умиротворённое лицо Оды Сакуноске. Это издевательство, форменное и беспощадное, — ни один эспер с самой докучающей способностью не раздражал Рюноске так сильно, как собственные крамольные мысли. И едва ли от них можно было избавиться: известие о том, что после полугодовой комы Ода Сакуноске пришёл в себя, не удивило — потрясло Рюноске: он даже не думал о том, что этот мужчина после стычки с Имитаторами остался жив; но в тот же день, когда Ода Сакуноске очнулся, босс отдал распоряжение, чтобы он, Акутагава, присматривал за ним. Это было достаточно странно: в конце концов, чем может оказаться полезен человек, не приходящий в сознание столь долгое время? Информация? Воспоминания? Что ещё могло быть ценным?.. То были лишь домыслы — Рюноске не объяснили, по какой причине именно его отправили присматривать за Одой Сакуноске, а перечить боссу было бы просто неслыханной наглостью, посему оставалось лишь согласиться выполнить поручение. За полгода мужчина будто и не изменился. Лишь чёлка отросла сильнее — ниспадала на глаза, и лицо осунулось от долгого сна, но на поверку — всё тот же: и взгляд, и голос, и ломаный изгиб губ. Действительно, за полгода мало что изменилось, потому что, когда Рюноске вновь видит его, Одасаку, вскипающее чувство ненависти ощущается как никогда остро. Этот человек… этот человек давно должен быть мёртв. Но словно в насмешку в памяти Рюноске всплывают слова Дазай-сана, и чувство неправильности — настойчивое, грызущее — одолевает его, потому что вот он, Ода Сакуноске, теперь перед ним, и это отличная возможность доказать Дазаю свою силу, своё возросшее мастерство — Акутагава обуздал зверя, сделал его покладистым и ручным. Вот только… теперь ничего доказывать не нужно. Потому что Дазая нет, а чёртов Ода Сакуноске настолько беспомощный и беззащитный, что на него жалко смотреть. Впрочем, после первой встречи не только это терзало Рюноске. Глаза… человек, вернувшийся к жизни, вряд ли смотрит таким взглядом, словно ему было бы лучше умереть. Акутагава знал о том, что произошло полгода назад — кто-то старательно разносил в Мафии слухи и о гибели нескольких сирот, и о нападении на казино, и даже не умолчали о выстрелах, гремевших на западе за городом, — но разве это всё могло выжечь желание жить из чужого сердца? Сравнивая того Одасаку, о котором некогда говорил Дазай, и того Оду Сакуноске, которого спустя долгое время пришлось увидеть вновь, Рюноске пришёл к единственному выводу: этот человек стал слаб, а потому не достоин смерти от его руки. Изможденный, сейчас он вызывал лишь презрение и жалость. Рюноске помнил Оду Сакуноске совершенно иным — и воспоминания эти, мешаясь с чувствами настоящего, превращались в бурлящий вулкан и одолевали разум Акутагавы денно и нощно. Это по-настоящему выматывало. Но распоряжение, данное боссом, обязывало Рюноске каждый день являться в больницу и следить за Одой Сакуноске. Конечно же такое положение вещей раздражало, отчего Акутагава несколько раз срывался на мужчине, вот только что делать с этим — он не знал. Ода Сакуноске никогда не говорил, много спал или молча смотрел в окно. До обеда у него были процедуры, шла реабилитация, врачи старались быстрее поставить его на ноги — Рюноске наизусть знал не только дорогу до корпуса, до палаты, но и расписание, и имя улыбчивой медсестры за регистрационной стойкой, и даже каждодневное столовое меню. Он стал частым гостем, его узнавал медперсонал и всегда приветствовал с должным уважением, ведь «какой милый мальчик, волнуется за друга», вот только должного удовольствия Акутагава от этого совершенно не получал. Потому что Ода Сакуноске ему не друг. Потому что Босс совершенно точно что-то задумал — только надо понять, какую роль он, Акутагава, в этом играет. И потому что, в конце концов, именно Ода Сакуноске виноват в том, что Дазай-сан ушёл. Рюноске действительно был уверен, что лишь из-за этого человека Дазай Осаму мог покинуть пост члена Исполнительного комитета и оставить Мафию — ибо сам он, переполненный тьмой и выросший в мире насилия, лжи и первобытных инстинктов, никогда бы не оставил это место. И в первую очередь — никогда бы не оставил его. Вновь оказаться брошенным и впервые оказаться преданным… Акутагава ненавидел это чувство. Но больше всего он ненавидел Оду Сакуноске, чёртова Оду Сакуноске, с этим его пустым взглядом, ломаной линией рта и поразительной беспомощностью. Ведь хватит лишь одного-единственного росчерка оголодавшего Расёмона — голова его покатится с плеч. Вот только всё тот же взгляд — совершенно стеклянный, отрешённый, а оттого ещё более пугающий — остужал ярый пыл. Да, бессильный. Беззащитный. Акутагаве не нужны такие противники — убив их, он никому не сможет доказать, что наконец-то стал сильнее и заслуживает признания лично от Дазай-сана. Однако… едва ли это было единственной причиной. Рюноске ощущал слишком остро, слишком явственно, что нечто незнакомое, неизведанное колышется в груди, стоит лишь раз взглянуть на Оду Сакуноске. Расслабленное лицо, прикрытые веки — он словно само воплощение покорности перед своей судьбой, а если приставить к его шее клинок или призвать Расёмон, вряд ли в нём что-то дрогнет: казалось порой, что он только и ждёт, когда же Акутагава прикажет своему зверю сожрать его. От одной этой мысли почему-то становилось дурно. Не расслабленный, не покорный — охочий до своей скорой смерти. Он был готов к ней. Он желал её. И это откровенно бесило. Быть может, вот оно, то самое чувство, что терзало Рюноске столь долго, — разочарование? Этого человека Дазай-сан называл сильнейшим, называл хорошим, называл другом, а друзья Дазай-сана не могут вызывать никаких сомнений: что бы ни произошло в прошлом, оно не должно их сломить. Пусть то была даже смерть. Но Рюноске об этом, конечно же, никогда не говорит. Приходит каждый день, безукоризненно следуя распоряжению босса, наблюдает за Одой Сакуноске — тоже по распоряжению, вот только чувства — вопреки любому распоряжению, уставу, приказу — с каждым разом становятся всё крепче. И одно Акутагава понимает ясно: с этим ничего нельзя поделать.

***

В бесконечной череде одинаковых будней — с молчащим Одой Сакуноске, собственными непонятными чувствами и осенней массовой меланхолией — казалось, можно захлебнуться: Акутагава думал об этом теперь часто, особенно когда приходилось возвращаться сюда, в больницу, чтобы вновь наблюдать за вялыми попытками приобщения к жизни, постоянными падениями (реабилитация продвигалась медленно) и за пытающейся флиртовать с ним, Рюноске, молоденькой медсестричкой. Это набило оскомину, и вместе с тем вызывало жгучее желание заявиться к боссу и попросить хотя бы пару дней передышки. Ему просто необходимо отвлечься. Потому что сердце, казалось, больше не выдержит: стоило остаться наедине с Одой Сакуноске, как оно начинало трепыхаться в груди так отчаянно и болезненно, что впору было выть. Рюноске держался от постыдной слабости на чистом упрямстве — перед этим человеком нельзя было показывать своих чувств. Хотя тот, казалось, едва ли замечал само присутствие кого-то постороннего в палате. Сколько раз Акутагава наблюдал, как Ода Сакуноске смотрел на него, смотрел в упор, но в глазах его не было ни бликов, ни отражений, ни осмысления — настолько отчуждённым был этот взгляд. Такое поведение больше не пугало, но приводило в смятение: пустота эта — словно отрицание жизни, отчаянное желание вновь оказаться на грани… или лучше — за ней. Сильные люди не отрицают жизнь, думал Рюноске. Сильные люди цепляются за неё, вгрызаются зубами и с остервенелым упрямством думают лишь о том, как им спастись. Ода Сакуноске — не такой. Ода Сакуноске больше не сильный, он сломан, разбит вдребезги, ему совершенно всё равно, кто подле него или что с ним собираются делать — абсолютная отрешённость. Такой человек не беспомощен… он просто бесполезен. Именно об этом и говорит Акутагава Мори-сану, когда однажды тот перехватывает его на парковке. В глазах босса едва ли что-то меняется, когда он слышит, казалось бы, столь дерзкие слова, но Рюноске всё равно — ему просто не хочется возвращаться в эту чёртову больницу, к молчаливому Оде Сакуноске, к мучительным чувствам, к своим крамольным шальным мыслям. Они выматывают, опустошают, поэтому, когда Мори-сан советует ему отдохнуть пару дней — собраться с духом, восстановить силы, — Акутагава чувствует облегчение. Его больше ничто не будет мучить. И не будет этой дрожащей навязчивой тишины, не будет чужого пронзающего взгляда, не будет ничего, что могло бы хоть как-то нарушить внутренний покой. Вот только… Двадцать три ступеньки вверх после первого пролёта, покосившаяся табличка на двери в палату, мерно колышущиеся на ветру занавески — все эти вещи Рюноске знает наизусть, а стоит прикрыть глаза, как перед мысленным взором встаёт спокойно-умиротворённое лицо Оды Сакуноске. Это паранойя, уверен Акутагава, потому что он сам бежит от этого, ему не хочется копаться в своих воспоминаниях, а дни, часы, даже минуты становятся невыносимыми, стоит лишь оказаться с Одой Сакуноске наедине. И всё же он не выдерживает и трёх дней — возвращается, потому что так нельзя — нельзя уходить без предупреждения, вот так просто исчезать, ничего не сказав напоследок. Да, теперь у него есть причины вернуться, Акутагава считается их вполне обоснованными, именно поэтому его ничто не мучает и не стыдит, когда он вновь посещает больницу. Вот только Оды Сакуноске в палате не оказывается. Улыбчивая медсестра за регистрационной стойкой говорит, что после обеда тот вышел во двор, однако время близилось к вечеру, а в палату он так и не вернулся. Рюноске уверяет себя, что это не волнение — в конце концов, за таких людей волноваться бессмысленно, — но всё же срывается с места… …чтобы найти Оду Сакуноске в саду. Возможно, тот заслышал его шаги ещё издалека, потому что, когда Акутагава подходит ближе, Одасаку оборачивается, и на его лице мелькает что-то помимо безнадёжной покорности — даже кажется, что в глазах на миг проскальзывает нечто вымученное, болезненное, отчего Рюноске замирает, не решаясь подступиться и не зная, что делать дальше. Он вроде как хотел что-то сказать, но слова теряются — остаётся лишь поток бессвязных мыслей, в которых Акутагава отчаянно путается, как путается и в своих эмоциях, в своих чувствах. Он ощущает себя совершенно потерянным, вновь оказавшись наедине с Одой Сакуноске. Но когда тот протягивает ладонь, касаясь горячими пальцами его щеки, и когда едва слышно произносит: — С возвращением, Акутагава… — Рюноске чувствует себя самую малость счастливым.