свечка

Когда Вару в первый раз прошел мимо него, то он пнул его миску, рассыпав по мокрому камню кругляши монет. Это вышло случайно - Вару торопился. Он всегда торопился, всегда бежал, длинными ногами по неровной дороге, дикий и довольный. Сейчас он бежал оттого, что Рик обещал помочь ему обстряпать одно дельце. Вару любил ходить на дела с Риком, особенно на грязные - можно было творить беспредел и выказывать свой бурлящий через край нрав. Рик это не то чтобы поощрял, но претензий не предъявлял, а большего Вару и не нужно было. Он бежал, такой веселый и с двухметровой лыбой на лице, не видя дороги. А потом был звон, звон, звон и ушибленные пальцы. Вару по-дурацки подпрыгнул, зашатался-закачался, чуть не упал, но потом все же выправился. Он бежал, не сбавляя шаг, но с секунды на секунду ожидал ругани, окрика страха, неприязни, да всего что угодно. Вару разок обернулся (вдруг зашиб беднягу) - ничего этого не было. Нищенка просто собрал монеты и сел в прежнюю позу. Сел странно - по-странному прямая спина, по-странному приподнятая голова, по-странному легкие движения для бездомного. Вару пригляделся. Блядь, да это же итальяшка. Это был запиханный во сто одежек итальяшка неопределенного возраста, а Вару был известен как раз тем, что не переносил итальяшек, в особенности таких. Итальяшки хуже жидов, говорил он. Вару, честно говоря, сам был такой же, широконосый и смуглый, но в душе он был американец, чистокровный и золотой. В реальности Вару был уличный яростный пацан, приютское отродье, полукровка. Нью-йорк, Нью-йорк был его паршивой огромной неоновой малой родиной, которую он нещадно трепал и в которую плевал все свои десять детских сопливых лет, и из которой его выбросило так же резко, как и вбросило. Другие десять лет Вару провел здесь, в богом забытой итальянской провинции, потому что нежданно-негаданно на горизонте нарисовался его незнакомый, но по всей видимости дорогой папаша. Папаша оказался очень непростой личностью. Характер у него был тяжелый, взгляд угрюмый, а руки в черных перчатках. Он был безупречно молчалив, и оттого Вару сразу заподозрил его во многом - начиная шпионажем и заканчивая масштабными теориями, которые породить могли только мозги фанатика или ребенка. Ответ крылся где-то посередине - папаша оказался мафиози (тогдашний консильери, нынешний Дон). Вару не рассказывали, Вару подслушал это в ночь по приезду. Для него, наглого бойкого мальчишки, тогда это звание говорило мало, но пресловутое мафиози так и переливалось для него всеми своими немногочисленными красками. Вдумайтесь, у него теперь был непростой папаша. Его папаша носил крутую шляпу с лентой и брил подбородок, его папаша управлял людьми как оловянными солдатиками, его папаша носил заряженный пистолет и блескучий металлический нож за пазухой. А все почему? Потому что он был мафиози. Шикарно. Потом Вару очевидно поймали, сделали внушение и в целом изрядно напугали. Вару наставлениям внял, но несильно - к поучениям он давно успел привыкнуть, как бык к слепню. Он тогда сидел всю ночь, спиной к изголовью и смотрел в потолок, довольный до одури. Прямая спина, вздернутый подбородок, руки, разбросанные по простыне. И сейчас абсолютно так же сидел нищенка, около своей медной плошки, где монеты едва ли покрывали дно, сидел худой и длинный, неземной и чудной, оттого Вару чудилось, что меж ребер что-то скребется и теребится. Вроде нищий как нищий, грязный и рваный, но никак на нормального нищего не похож. Нищие обычно просили милостыню там, где людей было больше, они липли к ногам и дурно вопили, а этот сидел себе тихонечко, растирал красные от мороза ладони. Безобидный. Вару вдруг охватила волна глубокого возмущения. Да черта с два он безобидный, не бывает безобидных! Не бы-ва-ет! Нищенка - он всегда нищенка, жалкий и крикливый, этот наверняка такой же, только глубоко внутри. Вару в сущности было глубоко плевать - враль нищенка или не враль, но маленькая (огромная) часть сознания навязчиво говорила ему: “разозли, разозли, разозли его, разозли так, чтобы вспухли вены, ты же можешь, ты же хочешь”. Поэтому Вару в ту же секунду решил, что узнает всю его подноготную, выудит ее белому свету на обозрение, разложит по асфальту, как товар и посмеется от души. Придурь конечно, но приятно. Потребовалось всего две недели, чтобы эта придурь плавно перетекла в дело принципа. Вару клал ему в плошку камни и мусор - он выкладывал их фигурами на асфальте, Вару рассыпал деньги - он их собирал, Вару сдирал с него дырявую шляпу- он сидел с непокрытой головой и подставлял ее ветру. Вару изводил нищенку и себя до потери сознания, упрямо проламывался сквозь стены, чтобы потом утереть пот со лба и обнаружить перед собой еще одну, вдвое выше и крепче. На каждую выпадку Вару находился свой финт ушами - нищенка был непрошибаемый. Казалось, его никак нельзя было вывести из себя, казалось, что до него вообще не доходили никакие звуки. Вару бы даже подумал, что он глухой, но нет, нищенка все прекрасно слышал - дергался от шума и иногда что-то быстро-быстро шептал себе под нос. Он всегда сидел в одном и том же месте у витрины и смотрел в нее, будто в озеро. Витрина была из помутнелого дешевого стекла, неинтересная и передернутая сетью тонких трещин, так что Вару даже не представлял, что такого занятного нищенка в ней нашел. Вару был человек простой, когда ему было интересно, то он задавал вопросы. Вертел в руках пистолет, пугал, заставлял, словом, развлекался как мог. А тут не получалось развлекаться, тут все было тонким, скользким и слишком твердым. Вару топтался медведем на льду и пытался отламывать от него огромные куски, чтобы было быстрее, чтобы было все и сразу, но лед был крепкий и не поддавался. Он был матово-синий и тоньше листа бумаги, под ним было видно шевеление воды и чего-то еще, неопознанного и живого, и Вару никак не мог до этого живого добраться. Он в лепешку расшибался, с выражением рычал и полосовал лед огромными когтями, лед опасно трещал и белел снежной крошкой, только для того, чтобы потом поймать солнечный блик и исподтишка ударить Вару прямо по глазам - отваживал глупую зверюгу. И чем больше Вару ломал, чем пристальнее смотрел на то, что подо льдом, тем сильнее его когти вязли в прозрачной коварной глыбе. Вару однажды обозлился настолько, что он вывалил нищенке в плошку все, что только нашел в карманах. Он сам не понял зачем, если честно. Обратная психология, еще какая-то дрянь - Вару не знал, но это было не так уж важно. Важность была в самом поступке. Подавись, понимаешь ли, парень, купи себе что-нибудь и осознай, что господинова милость тебе помогла, что господин определил твою судьбу на несколько вечеров, что господин обрек тебя поступать так, как хочет он, а значит, управлял тобой. Что господин победил, пусть и остался без звенящей мелочи в карманах. В любом случае, после свершения акта передачи, Вару быстро зашагал прочь, благодаря всех божеств на свете, что Рик этого не видел. Божества благодарность не приняли, а подложили свинью - Рик обнаружился в конце улице, зоркий и проницательный. Он басил, и хрипло смеялся, и толкал Вару в плечо, и бесконечно подтрунивал, веселый-веселый. Когда он понял, что эти деньги в плошке были частью дани Дону, он смеяться перестал и искренне обещал сделать Вару обрезание в полевых условиях, чтобы тот не раскатывал губу и яйца на всяких бомжей. Вару даже не сумел оскорбиться как следует, потому что не то чтобы Рик был не прав. Спустя месяц Вару испробовал самое крайнее и самое непривычное ему средство - он заговорил с нищенкой. Неправда, что ему было стыдно, совсем нет, он все еще был уверен, что нищенка - хитрый враль, но остальные способы просто отказывались работать, а Вару осточертело тянуть резину. Нищенка на разговор сначала не повелся. Он все смотрел на витрину, задумчиво теребил измызганный шарф и всем своим видом показывал, что в гробу видал широкомордых господинов в широкополых шляпах и широконосых туфлях. Вару обозлился и искусал себе губу, но эту злобу проглотил - она надувала его как шарик, тянула за ремень к крышам, а Вару нужно было на дно и только на дно. Реакции Вару добился только с третьего оклика. Нищенка впервые обернулся и посмотрел прямо на него. "У него приятное лицо". Это была первая мысль Вару, которой он почему-то не на шутку испугался. Он видел его и раньше, издалека, и отчего-то дорисовывал старое, изгвазданное лицо, больное и призрачное, такое как у всех. Это лицо было длинное и удивленное. Курносое, в коричневых родинках, с глазами как у ребенка. Детское, но в морщинах. У него радужки были круглые-круглые, как два почернелых ореха, и зрачок невозможно было различить в их теплой переливчатой темноте. И где в них искать двойное дно, если Вару даже обычного не видит? Нищенка оказался без комплексов и говорил бойко. А, так господин ко мне обращается? Почему не на площади сижу? А зачем господину это? Нет, не нарываюсь, просто интересно, другие господины об этом никогда не спрашивали, вот я и подумал… В смысле не надо думать? А как тогда? Я не умею не думать. Кто умный, я умный? Я не умный, я просто спрашиваю. Я не заговариваю зубы! Нет, глаза на лоб не лезут, а что? Что делаю? Смотрю на книги. Читать я умею, да, а не покупаю потому что денег нет. Нет, те что в плошке - те на еду. Что? А, господин все о площади. Там шумно и ветер сильный, вот и не хожу. Как это ну и что..? Ну не люблю, душа не лежит, вот и все. Как это у меня нет души, господин опять ошибается. Ошибается, ошибается, душа есть и у меня, и у вас, и у всех на свете, зачем же говорить, что нет? Господин-господин, погодите, а можно теперь мой вопрос? Зачем господин сказал, что я выхухоль? Просто так? Но ведь ничего не бывает просто так, это наверное ошибка, может господин имел в виду выблядок? Выблядком меня уже звали, и не раз, так что... Нет, все же выхухоль? Ну пусть будет так, главное, не пинайте больше миску, монеты теряются. На том и расстались. Вару чувствовал себя странно, его будто выкинули в море, бросили рядом веревку и уплыли, забыв ее закрепить. Выблядок-выхухоль ничего не сделал, чтобы Вару поразить, но Вару все равно глубоко задумался. Вару не знал что делать. Лед-то он пробил и ухнул прямиком вниз, вот только обнаружил, что там ничего нет. То есть, совсем ничего - живая тень оказалась смазанным отражением чего-то в небе. Снова надо было куда-то лезть, что-то искать. Это было сложнее, чем ломать лед, когда ты ломаешь лед, тебе остается только скользнуть в прорубь, а чтобы взобраться до самого верха, нужно неустанно работать. Нужно уметь летать. А как летать если ты всю жизнь бегал и ломал, и крылья у тебя бесперые, с наперсток? На следующий день у Пика в кабинете растеряла свое нутро сиротливая книжная полка, а у Вару (в перспективе) прибавилось проблем, зато нищенка будто расцвел, держа в руках несметное бумажное богатство. Он смотрел так благодарно и счастливо, что уверенность Вару в его двуличности начала потихоньку расшатываться. Вару сказал ему свое имя, просто так. Чтобы тот знал, кого благодарить. Нищенке имя понравилось, он раскатал его по языку, как гладкий железный шарик. “Вару” из его уст звучало слишком звонко и слишком чисто, с мягкой точеной “р”, неуловимо похожей на риккову. Чертов итальяшка. Вару помог дотащить нищенке книги до его жилища. Вару честно ожидал увидеть какую-нибудь вонючую берлогу, но нищенка удивил его и здесь. Он жил в старой разрушенной церкви на окраине города. Ее было сложно выцепить взглядом среди буйного леса - не будь рядом нищенки, Вару никогда бы ее не нашел. Она целиком крылась в зелени - по полу струились потоки поколенной травы, белый кирпич заволокло рваным плющом, а в маленькие окошки залезли бесстыжие длинные ветви. Лишь вход чернел огромной звериной пастью. Казалось, иссохшиеся ворота поглощают любой, даже самый яркий солнечный свет. Там были обшарпанные шершавые шпили, едва золотящиеся каким-то особым деревянным блеском, и рассыпавшаяся от ветхости серая стена - ее развалила по камушкам большая темная дубовая ветка. Она как-то умудрялась держаться на кривом толстом стволе и наотрез отказывалась ломаться и засыхать, вечно свежая, вечно живущая. Под потолком раскрывали розовые рты ласточки, а мыши жалко попискивали, высовывая мокрые носы из щелей в полу - нищенка подкармливал их крошками и даже отдал им на растерзание кусок своего измочаленного шарфа. Мыши к шарфу отнеслись недоверчиво, но в гнездо все равно утащили, сверкая глазами-бусинами. Нищенка сам был как эта церквушка - острая и тянущаяся ввысь. Это был мальчик-весна - серо-зеленый, с мерзлыми красными ушами-лопухами и особенной силой во взгляде. Он был когда-то загорелый, но сейчас от всего этого осталась лишь бледность, но бледность эта была живая и правильная. То есть, конечно ему не мешало бы питаться чаще, да и вообще жить в лучших условиях, но не было в его чертах той унылой болезненности, не присущей разве что собакам. Они единственные в этом городе кусались со вкусом и злобой, все остальные (Вару с досадой признавал, что может быть даже он сам) носили в себе гадкую ноющую хандру. Раскладывая книги, нищенка вдруг сказал, что его зовут Габриэль. Сказал, что так будет честно, раз Вару сказал ему свое имя. Вару задумался (он стал это делать на удивление часто). “Габриэль” не было похоже на железный шарик, оно густо и мягко растекалось по языку. Непривычно. Все имена, которые раньше Вару знал, были рубленые и жесткие. Рик, Пик, и далее по списку. Бестиарий был многообразен и дюже клыкаст, оттого Габриэль смотрелся в нем инородно - маленькая прыгучая птичка среди огромных хищников с бугристыми мышцами. Вару потом всунул ему в руки свою куртку, нахлобучил верную шляпу на взъерошенную обросшую голову и ушел, квадратными плечами наружу. По-хозяйски. В итоге он замерз до зубовного стука и на полпути вспомнил, что оставил в кармане перочинный ножик - подарок Рика. Рик, когда его увидел, отвесил ему подзатыльник, беззлобный, но ощутимый. - Дурак ты, Ру. Вару загрызть его готов был за этого Ру. Рик - ехидный эрудит, специалист по детским сопливым книжкам - любил Британию и ее выходцев всей своей пропащей душой, поэтому звереныш Ру так и приклеился к его гортани и выскакивал постоянно, незваный и наглый. Рик всегда произносил его со вкусом, грассируя - он был почти итальянец, и родной его акцент никак не желал выветриваться из речи. Вару с завидным постоянством звал его мексиканцем и говорил, что все латиносы на одно ебало. Рик не обижался и говорил, что Вару уникум, и прибить его за это мало, уникальных мир не любит. Уникальных не любил и Рик, однако это не мешало ему денно и нощно вбивать разум мальчишке в голову и жить под одной крышей с шизиком тонкой творческой натурой. Дело привычки, наверное. Вару тоже привыкал и привыкал быстро - вездесущий и наглый змееныш. Например, он привык бинтовать габриэлевы круглые коленки, сизые от синяков и перехватывать взглядом самодельный крестик на шее. Синяки были щедро рассыпаны по всему его телу, будто Габриэля облили краской, а крест был деревянный и большой, на натирающей кожу бечевке. Он так странно смотрелся на тщедушной шее, как привязь на лебеде, но снимать Габриэль его отказывался наотрез. Хозяин - барин, так что Вару не лез, кресты - это дело тонкое. Габриэль был набожен, и этого Вару тоже не понимал. Как можно верить в сказки про всемогущего доброго дядьку на облаке, если жизнь с тобой обходится хуже, чем с крысой? Как можно говорить о справедливости, если у тебя широкий шрам поперек живота, на боках, ребрах, лопатках, шее, щеках, все в белых рубцах, если ты живешь в развалинах и жрешь мусор? Как можно, если ты на выблядка отзываешься без обиды и грусти? Как можно вообще говорить о справедливости? Справедливость это сказка. Бог тоже сказка. Но Габриэль любил сказки. Фантастика - те же сказки, так что Габриэль любил и ее. “Они были смуглые и золотоглазые” - старенькая книжка, мягкая обложка, выторгованная когда-то у коробейника - лежала в выбоине в стене, маленьком тайничке, и там же лежала красная, любовно подклеенная рвань, тонкая дешевая библия. Вару даже не был уверен, что это можно держать в руках, ему казалось, что книжка рассыпется от одного прикосновения. Габриэль всегда держал ее, растопырив пальцы, едва касаясь обложки. Труха это была, труха из букв и бумаги, но Габриэлю эта труха была чем-то необъяснимо дорога. Говоря о дорогом: Габриэль на деле оказался весьма практичным, хоть деньги тратить совершенно не умел. Он подстроил под личные нужды все что только было в церкви и не трогал лишь алтарь. Он очень трепетно относился ко всему живому и над каждым цветочком-росточком-деревцем мог стоять часами, а тут вырывал пробивающуюся сквозь пол траву у потресканного подножия и смахивал опавшие листья. Вару, человек далекий от религии, как-то раз облокотился на гладкий камень - Габриэль в ответ так захлопал на него глазами - просто картинка. Впору действительно было звать художника писать с натуры, чтобы это лицо отпечаталось бы не только в памяти Вару и пары безмозглых птиц, но и в памяти всего мира. И подпись красивая снизу - оскорбленная невинность. Звучит! Вару обомлел, когда однажды Габриэль его перекрестил. Сложил три пальца горсткой и перекрестил, слева направо, а потом сцепил руки и что-то зашептал в леденеющие ладони. Вару тогда чувствовал себя так, будто ему из под ног выдернули землю. За него, за ублюдка и убийцу, за мразоту последнюю, молились. Молились искренне, прикрыв глаза, молились нараспев. Такое выбивало из колеи. Такое завораживало. Такое пугало до черноты перед глазами. Где-то за этой чернотой был свет, теплый и ласковый, Вару знал, но свет был маленьким пятнышком в неизвестно какой стороне, а Вару был еще мельче этого пятнышка. Как он мог хоть что-то найти? Умел бы Вару видеть сквозь темноту - прорвался бы сквозь грязные лохмотья, отогрел бы руки, расцеловал бы белую кожу под деревянным крестом и коричневые обветренные губы. Но Вару не умел. Вару боялся. Вару был грубый, одна сплошная мозоль, а Габриэль был не такой, Габриэль был… нежный. Избитый жизнью, с затверделыми руками, но нежный. Чудной. Добрый. Вару не умел с таким обращаться. Вару умел так, чтобы было едко. Чтобы резко, чтобы зверски, чтобы жить расхотелось в одно мгновение. Не умел он ни любить, ни заботиться, не умел и все тут. Вару был как крапива около рассохшихся ступеней, он жегся нещадно и припадал тяжелой головой к земле, а Габриэль был как деревянный шпиль - всегда в небе. Вару тоже хотелось в небо, но уже не для того, чтобы поймать что-то живое, а для себя самого. Хотелось в иную, чистую свободу без вони и дыма, но у него никак не получалось. Он снова и снова падал спиной на рогатые кресты, задирая ноги, разлетаясь кровью и досадой по траве. Рожденный ползать летать не мог, как бы ни бился. А летать хотелось до дрожи. Вару выскочил из церкви, как огнем опаленный. Шпили смотрели на него укоряюще и гнетуще, и наверное Вару остался, кабы в груди не горело и не душило так сильно. Он плюнул на ступени, на зеленую крапиву, и ушел, совсем забыв про оставленные внутри перчатки. Вару месяц не появлялся у Габриэля на пороге. Он мотался по городу как угорелый, топился в чужой крови, плясал на костях, убивал каждую секунду - если не заказы, то себя, и рвал, рвал свои голые недоразвитые крылья со спины. Гнал прочь бесполезные мысли, бесполезные отростки, бесполезного себя. Зачем он его перекрестил, зачем, блять! Что он хотел сказать, чего хотел добиться?! Хотел сделать его лучше? А может Вару не хотел лучше, может Вару и так заебись! Нет, не заебись. Рик все видел, все слышал, все понимал, и оттого все больше мрачнел. Он вообще был золото, Вару бы его послушать и не травить душу, но когда это Вару слушал здравый смысл? Как бы ни был Рик терпелив, даже его в конце концов метания Вару довели до ручки. Буря разразилась внезапно и резко. - Ру, хватит маяться. Вару аж подскочил - Рик ходил бесшумно и говорил без придыхания, незаметный. - Пердонаме? - Не дури, - поморщился Рик, - Ей-богу, уж кошки сдохли смотреть, как ты носишься туда-сюда со своими муками любви. - Старперу слова не давали, - огрызнулся Вару, свирепея вмиг, - Тебе че, больше всех надо? Рик приподнял бровь. Вару фыркнул и отвернулся. - Ребенок, ты охуел. Я тебя не прошу, я требую. Сходи к своему мальчишке, облегчи существование и себе, и мне, и ему. - Он не мой. - Ага, а я мать Тереза. - Я не пидор. Рик оценивающе осмотрел Вару. Подошел, прищурился, пощупал - лениво и методично. - Да нет, ты пидор, Крошка, - вынес он свой вердикт, - И круглый идиот, впридачу. Нет, это ты меня послушай, - Рик предупреждающе сдавил пальцами плечо Вару, который язык прикусывать отнюдь не собирался, - Твой мальчишка.. - Да че ты заладил, мальчишка, мальчишка. Он может меня старше, - пробурчал Вару. - Что-что? - Через плечо, бля - Вару стряхнул чужую ладонь, - Двадцать один ему. Рик громко захохотал вкусным раскатистым смехом, который нельзя перебить, и к которому можно лишь присоединиться. - Год - не приговор, - шутит, это он так шутит, мудила. - Иди в жопу, не в этом дело. - А в чем дело? - А я должен тебе это рассказывать? - Где я просил тебя хоть что-то рассказать? Просто дружески посоветовал подумать головой хоть раз в жизни, Ру. Ты ведь умеешь думать, да? - Отъебись. Рик сокрушенно замолчал, но не настолько сокрушенно, чтобы дать Вару убежать от разговора. Рик сокрушался долго и с удовольствием, почесывая голый подбородок. А потом он посмотрел на Вару, и понимание озарило его лицо. Он даже присвистнул. - Крошка, да ты же сбежал Вару вскинулся. - Нихуя я не бежал. - Сбежал. - С чего ты такой добренький вообще? - Ру? - Советы раздает, посмотрите на него. Перебрал житейской мудрости, из всех щелей теперь лезет? - Ру. - Откуда ты вообще ее мог взять, скажи мне, милый человек? - Ру, ты нарываешься. - Из пиздостраданий с убогим своим что ли черпаешь? Повисла нехорошая тишина. Ой блядь. Блядь-блядь-блядь, Вару перегнул, Вару безбожно перегнул. Рик его прибьет. Рик мог. Рик умел. Рик пока стоял недвижный, но Вару знал, что стоит ему дернуться - и Рик его прихлопнет, кошка сожрет дуру-змейку со всеми потрохами. И останутся от Вару только рожки, ножки и шляпа с зеленой лентой. Рик потянулся, до хруста костей выламывая руки. У него пальцы могли гнуться в любую сторону, он часто любил этим доводить противников до истерики, Вару знал. Вару видел. Вару не хотел опять такое видеть. Нахуй такие методы, Вару не железный, Вару просто любил стволы и пальбу, ему не нужна была паника в чужих глазах. Рик же без нее жить не мог, старый бессовестный садюга. Он наклонился к Вару с грузным изяществом, черно-белый, бездонноглазый, и сказал глухим вкрадчивым басом: - Ребенок, ты ведь знаешь что такое субординация? Пугает, понял Вару. Осознание однако не принесло ему облегчения, скорее наоборот, зарылось в кудрях и теперь кричало прямо в уши - беги, Крошка Ру, скачи со всех ног, беги пока воздуха не станет не хватать настолько, что поперхнешься собственным языком, захаркаешь кровью и шлепнешься в грязь, не чувствуя ног. Беги, Ру, вали, линяй, пиздуй, главное - куда подальше. Любой другой бы послушал совета, но только не Ру. Ру был сам по себе, взрослый придурошный двадцатилетка. Ру был глупое животное и с места так и не сдвинулся. - Извини. - Нет, Вару, не извини. Мальчики-солдатики не грубят капо, а главное, не грубят мне, иначе это была бы не иерархия, а полный бардак. - Так ведь она и есть. - Это ты своему папаше говори, а не мне. Ты думаешь, ты самый умный? “Нет, Рик, я долбоеб. Рик, помоги мне, а? Научи меня как надо, нет, правда научи, я сам ничерта не знаю, совсем ничего”. - Вару, я не мозгоправ. Вару, честное слово, я за насилие и телесные наказания, я сейчас такой злой, что тебя, мелюзгу сопливую, размазал бы по стеночке и пустил бы тебе кровушку. Я бы мог сделать так, чтобы тебя разорвало пополам, чтобы головка у тебя оказалась бы там, - он указал пальцем на потолок, - а все остальное развалилось бы по полу. Но я не буду так делать. Знаешь почему? - Потому что хуй ты это папаше объяснишь, - Вару кожей ощущал, что надо помолчать, но слова сами вываливались изо рта. - Дон тут ни при чем. - Ой ли? - да замолчи ты! - Рот прикрой. Я не буду этого делать потому что я тебя ценю. Вару помолчал-помолчал, а потом заржал. Просто заржал, громко и неприлично, как пьяный. Он слышал легкую истерику у себя в голосе, но ничего не мог с ней поделать. Ну охуеть теперь. Его ценят. Старик с подводкой на одному глазу его ценит. В самом деле, чего Рик от него хочет? Чтобы он бухнулся в ножки, изошелся слезами, поблагодарил срывающимся голосом? - Чего растявкался? Я тебя голос подавать не просил. Или скажешь, я ошибаюсь? - господи, какой же Рик был страшный. Вару с завидным упорством пытался отвлечься - рассматривал его белый костюм. Костюм был скучнейший, но безопасный, а Рик нет. Рик никогда не был безопасным, Рик был только надежным. Рик даже не притворялся, что не замечает попыток Вару отвести взгляд. Он лениво почиркал зажигалкой, засмолил свою сигарку, с удовольствием затянулся и вдруг выдохнул дым прямо Вару в лицо. Глаза у него были как деготь, но в них читалось такое ребяческое озорство, что Вару даже не сразу поверил. Да он же над ним угорает! - Сука, ты че творишь?! - невнятно прокашлял Вару, растирая глаза под очками, - Верблюд или да? - Вот таким ты мне нравишься больше, - Рик держался стоически и улыбку с лица согнал мгновенно, - В глаза мне смотри, щенок, я тебе кое-что расскажу. Вару аж задохнулся от возмущения. - Да больно надо! - Да, Вару, надо, - Рик пустил в воздух дымное колечко, - подумай сейчас хорошенько. Понял меня, хорошенько, а не как обычно. Настроился? Тогда слушай, - Рик вальяжно привалился к стенке, и лицо у него было такое, будто сейчас он выдаст Вару величайшее откровение, - Если тебя ценю даже я, то как же тогда тебя должен ценить твой мальчишка? Прилетели. Вот так все просто у него, так легко. Ценит Габриэль его, как же. А перекрестил тогда зачем? Понтовался ведь. Я лучше чем ты, я настолько лучше, что даже тебя исправлю. Ты-то совсем негодный, но не волнуйся, я подую и все пройдет, станешь, мальчик, королем и так далее и тому подобное. Иначе ведь быть не могло, Вару знал. Или могло?... - Вару, - Рик смотрел на него так, как взрослые коты обычно смотрят на слепых щенят, - Дурости в тебе много, даже у папаши твоего в молодости столько не было - а ты поверь, он творил немало хуйни. Я знаю, - Рик щербато усмехнулся, - я ему помогал. А вот мальчишка у тебя только один. Хорошо ли будет его так трепать? Бля. У Вару все что могло - вмиг похолодело, что могло - отсохло. Хотелось биться головой об стену. Именно так и никак иначе. Потому что нихрена, получается, Вару за это время не уяснил, нихрена Вару не понял, и самое главное, все, абсолютно все проебал. Вот где теперь Габриэль? Где теперь крест на шее? Где теперь свет за темнотой? Выразительный ответ напрашивался сам собой, но Вару удержал себя. А может, все таки не поздно? Вдруг Вару повезет, вдруг он все еще успеет починить? Ну пожалуйста? Рик выкинул сигаретку и придавил ее мыском с беспощадной суровостью, но взгляд его - показалось? - потеплел. - А теперь с глаз моих, пиздюк. И Вару побежал. В церкви Габриэля он не нашел. Вару облазил ее вдоль и поперек, так никого и не найдя - мышиное гнездо опустело, ласточки улетели - немудрено, на улице бушевала злая колючая зима. Поражало другое - на алтаре скопились гнилые листья, библия лежала, пыльная и нетронутая, а у “золотоглазых” была вырвана страница. Вару нашел ее на полу, закрывавшую собою черные кожаные перчатки, ополовиненную и запылившуюся. На самом верху было пропечатано: “мы остались одни”. Вару никогда в жизни не чувствовал себя бóльшим уебком. Вару обнаружил Габриэля на старом месте около книжной лавки. Он лежал, прислонившись к фонарному столбу, спящий и белый. Вару оббегал полгорода в поисках и как-то умудрился забыть про самое очевидное. Он легонько затормошил его за тонкие плечи - на улице был собачий холод, от которого леденели дужки очков, а горло болезненно ныло. Вару тормошил Габриэля, а он молчал, и в груди у Вару против воли постепенно нарастала тревога. Такая тяжелая и судорожная - как тошнота. Вару встряхнул головой и захлопал Габриэля по щекам - знал, что так больнее, а значит, должен проснуться быстрее. Время шло, хлопки замедлялись, тревога заедала, но Вару все равно хлопал. И в один из таких хлопков, уже слабых и усталых, он вдруг застыл. На улице был февраль. Традиционно поганый, невыносимый и штормящий. Ветви деревьев обхватила ледяная кора, ветер залезал за воротник, а изо рта вырывались клубы пара. Они белым облаком клубились у губ, горячие и лихорадочные. Как раз такие были около Вару. Воздух около Габриэля был ровный и холодный. Опоздал. Рик помог Вару донести тело до ближайшего пустыря. Он вообще был хороший дядька, этот Рик. Вару явно его слишком мало ценил. Ворчливый, хлесткий, та еще скотина - таким Вару хотелось и не хотелось стать. Он носил шляпу набекрень и каждую свою свободную минутку перебирал ножи. Рик вообще очень любил ножи, Вару всегда считал, что у него был какой-то странный фетиш, однако не жаловался - он сам в себе успел открыть много новых интересных сторон. Одна из них - ролевые игры. Сейчас, например, Вару пробовал себя в качестве могильщика. Он бы даже посмеялся, не будь ему так паршиво. Рик был злопамятный противный старик (ему недавно стукнуло пятьдесят), но было у него одно великолепное качество - оно заключалось в том, что Рик знал, когда стоит промолчать. Тут оно оказалось как нельзя кстати. Он дал Вару фонарь, когда уходил. Это была не его жатва, не его мертвая любовь, ему не было нужды оставаться, и Вару, как бы ни был он благодарен за помощь, полегчало, когда он ушел. Вару вонзал лопату в запорошенный снегом дерн, и копал остервенело, сумасшедше сильно сжимая в руках деревянную рукоять. Перчатки были будто маслом намазаны, так что когда они в очередной раз соскользнули вниз по черенку, Вару плюнул и выкинул их куда подальше, в темноту. Мороз царапался, лопата кусалась занозами, а он все копал, копал, копал как проклятый, потому что лучше было стереть себе руки в кровь, нежели думать о том, в ком кровь уже вся остыла. Справедливости ради, это помогало, хоть и ненадолго. Как только Вару привыкал выкидывать комья земли, мысли душили его с новой силой, стягивая горло и лоб, и лопата дрожала в пальцах. Могила получилась неровная и маленькая, но Габриэлю хватило. Вару подумал, что у него в руках хорошо смотрелись бы цветы, такие дурацкие и желтые, которые росли по весне у стен его церквушки, но цветов не было, был только снег. Снег, на многие мили один лишь снег. Снег застилал глаза и скользил по очкам ручейками, снег красиво ложился мертвому на выжженные ресницы, снег стекал по щекам кипятком и капал на землю. Вару тогда бешено возненавидел снег, а пуще снега он возненавидел самого себя. Он невыносимо хотел забрать крест с собой. На память. Хотеть-то хотел, но онемелые руки не слушались, онемелые пальцы не гнулись, онемелое сердце протестовало. И когда в его пустой башке поселилась совесть? Или не в башке и не совесть, но как тогда иначе объяснить ехидную вину под самым горлом и в зареванных глазах? Какое же блядство… Свинцовое небо обрушивало себя на покореженные кусты, на мокрую голову Вару, и снова гнуло к земле, к синим губам и белым векам, к сложенным ломким пальцам и опавшей груди, к чернеющему кресту на шее. В размытой темноте чудилось, что под бечевой кожа растекается фиолетовым, удушливым цветом, что затупевшие края креста врезаются Габриэлю меж ключиц и безжалостно рубят прямо по коже. Вару от такого видения было страшно и тоскливо, ему хотелось сорвать мерзость с чужой шеи и бросить прямиком на жесткую землю. Посмотреть как она провалится в снег. С размаху наступить каблуком. Растоптать, да так, чтобы его остатки - деревянные пылинки - взвились к небу и опали бы коричневой крошкой на снег, покалеченные, переломанные. Но нет, нельзя, Габриэль бы разозлился. Дурость, правда? Дурость. Вару сам по себе был дуростью, поганой и молодой, и казалось, что Габриэль был умнее его во сто крат, но нет. Нет-нет-нет, куда там, Габриэль выиграл это соревнование, он не просто догнал Вару, он его перегнал, мастерски переплюнул, сделал самую дебильную вещь на свете. Умер один - и сразу поставил мат. Вару оценил, правда. Так оценил, что сдохнуть ему хотелось нечеловечески. Благо крест по-прежнему казался острым, таким идеально было вспороть брюхо, но где-то в глубине души Вару знал, что на самом деле так нельзя. Нельзя, блядь, когда Вару останавливало чье-то нельзя? А свое? То-то же. И крест на самом деле затупленный, им даже расцарапаться невозможно. И на самом деле Вару сам во всем виноват. Габриэль смешно злился (когда еще мог), у него сразу дулись щеки, и личико становилось хмурым, но за крест он не простил бы даже Вару. Особенно Вару, Вару он отчего-то безоговорочно верил. Габриэль и так не был скептиком, он был наивный и говорящий о высшей справедливости как о человеке, и к Вару он относился, как будто тот стоял совсем рядом с этой высшей справедливостью. Габриэль не боялся дышать на него, совсем нет, Габриэль часто задавал неудобные вопросы, ставил в тупик, заставлял думать, но при этом из него так и била вера, которая говорила: ты особенный. Вару, ты особенный, Вару, Вару, Вару, в Габриэле совсем не было Вару. В Габриэле был только Габриэль, но он все равно якшался с Вару, и Вару выл, не понимая ничего. Почему? Почему ему счастье? Он не умеет счастье, он его загубил, задушил, затоптал! Это Габриэль был особенный, пятачок на вековом слое грязи, а Вару сам был грязью. Он его не заслужил. А Габриэль все равно верил. Верил светло и просто. В него. В того самого сраного эгоиста Вару, который ушел и задушил доверие на корню. И вот это личико, чудесное живое личико, личико умное и незлое, которое Вару любил, на самом деле любил, а должен был уметь любить лучше, теперь нужно было закопать. Закидать землей и оставить гнить. Одного. Снова. Вару пнул фонарь ногой. Неровный свет скатился с сугроба и заколыхался у Габриэля на боку. Вару отрешенно скользил взглядом за светом, справа вверх, слева вниз, когда вдруг что-то вспомнил. В кармане старой куртки, габриэлевой куртки, его куртки, должен был остаться перочинный нож.

***

Он ушел оттуда на рассвете, держа в правой руке лопату и роняя кровь в голубой от сумерек снег. Фонарь стоял на могиле и тускло горел - желто-красное надгробие - а пляшущее пламя пышными цветами скакало по тонкому слою снега. Яркая чашечка, желтый лепесток, красные прожилки. Оранжевые горячие цветы. Мешанина. На белой замерзшей ладони Вару тоже был цветок - это алело мясо, раненое и живое. Кап-кап-кап, кровь - в снег, душу - под ноги, жизнь - с ней пока повременим. Мясо горело от боли. Мясо было расчерченное крест-накрест.