Вечером в столовой

      Свидание автора с персонажами — совсем не то же, что встреча с читателями. Перед читателями ты отстаиваешь право своих слов на существование, и полученная критика касается лишь формы и содержания вещи; перед персонажами же ты в ответе за них самих, и это гораздо более серьезная форма ответственности. Рукописи, как известно, не горят, но частенько горят щеки от их повторного прочтения. Намного реже они пылают от оплеух, и совсем редко эти оплеухи ты получаешь от своих подопечных…       Закрываю глаза, крепко зажмуриваюсь…еще крепче…ну же!.. Вот, наконец, и она, пустая столовая, в западные окна которой льется умиротворяющий закатный свет — форум романум этого лагеря и отправная точка до боли знакомой вселенной. Почти все стулья по случаю закрытия перевернуты, хлорка промышленным суррогатом озона пронизывает душный воздух, привнося в атмосферу оттенок неясной тревоги, а в до блеска намытом линолеуме отражаются макушки берез. Да, вот уже целых двенадцать месяцев эти стены отзываются в сознании теплом, предвкушением чуда и мурашками по коже: отсюда берут начало дальние дороги, здесь бьют родники счастья и неисчерпаемых возможностей, а по тропинкам вокруг бродят тысячи историй, охотно бегущих на ловца.       Худая девочка с иссиня-черными волосами сидит за дальним столиком, рассеянно крутя в пальцах воланчик — хороший воланчик, перьевой, хоть и основательно истрепавшийся. За окном распростерлись густые кроны, поэтому солнечные лучи проникают в помещение только через нижнюю половину рамы, огненным озерцом растекаясь по столешнице, и лицо девушки затенено, зато хрупкие руки с длинными пальчиками сейчас будто отлиты из мягкого розового воска. Привычных хвостиков нет — вместо этого локоны забраны назад обручем с зелеными стразами, открывающим красивый высокий лоб с одинокой родинкой у левого виска.       — Вот и прошел целый год, — говорит грустяша, — представляешь? А мне по-прежнему шестнадцать, и навеки столько же останется, и здесь всегда будет июнь, земляника, полнолуние и овсянка на завтрак. Каждый раз, когда ты приходишь, я словно выпадаю из оцепенения и задаю себе один-единственный вопрос: изменилось ли что-нибудь? И изменится ли оно вообще? А как ты сам? Что ты сделал за это время?       — Немного, Лен, но все-таки кое-что успел. Я сочинил несколько коротких рассказов, чтобы взглянуть на тебя со стороны и узнать получше, и даже написал пару стихотворений. Насколько они наивны, глупы, помпезны или неправдивы — решать тебе. Ну и, конечно, работал, занимался семьей и ребенком, пытался скорректировать свой жизненный курс и хотя бы немного остепениться, но, как видишь, последнее мне сделать не удалось, поэтому я снова тут. Во мне в очередной раз проснулась тоска по подростковой эпохе, — вернее, по возможностям, которыми я тогда не воспользовался в силу своей наивности и недальновидности, — а ее очень непросто изжить.       — А откуда ты знаешь, что не поступаешь сейчас точно так же? — слегка нахмурившись, серьезно спрашивает меня девочка. — Если ты в тридцать четыре жалеешь о не сделанном в восемнадцать, то в пятьдесят искусаешь себе все локти, что последние полтора десятка лет проболтал со мной! Однажды тебе все равно придется навсегда закрыть дверь сюда, и останутся только воспоминания — так не лучше ли поставить точку прямо сейчас?       — Как бы это получше сформулировать… — отвечаю я ей. — Если тебе угодно, в этом лагере законсервирована идея светлой юности, а ты — одна из ее хранительниц.       — Никакая я не хранительница, — Лена явно расстроена моими словами. — Я не заскриптованный персонаж, не андроид, не чей-то дубликат и даже не панночка-ведьма, а просто живая девчонка. И никакой я не идеал — у меня тоже иногда болит голова, бывает плохое настроение, и, прости за подробности, месячные. Ты, кстати, обо всем этом написал еще в самом начале. Мой тебе совет: заканчивай с этим и переключайся на то, что действительно важно в жизни, а я справлюсь сама.       — Лен, откуда тебе известно слово «заскриптованный»? — изумляюсь я.       — А вот обо мне у тебя нет ни строчки! — обиженно восклицает неизвестно откуда взявшаяся Ульянка, не оставляя Лене ни малейшего шанса на ответ. — Эй, а я по тебе соскучилась! — девочка придвигает свой стул ко мне и дурашливо обнимает. От малышки пахнет детским шампунем и свежевыглаженной тканью.       — Ну, пара строчек все-таки была, — с улыбкой отвечаю ей. — Улька, просто посмотри, сколько раз ты встречаешься у других авторов: там целые романы о тебе есть! Плюс к тому, ты настолько концентрированна, что в одном предложении тебя по умолчанию будет больше, чем кого-либо другого!       — А я хочу, чтобы именно ты написал! — не унимается Ульяна. — Это же твоя версия нашего мира, значит, твой долг — его проработать, иначе получится пиратский корабль без капитана!       В это время солнечный зайчик пробегает по дальней стене столовой, и кто-то мягко спрыгивает с низкого подоконника за моей спиной.       — Здорово, старичок! — падает мне на плечо маленькая, но сильная ладонь. — Как твои музыкальные успехи? Совсем, небось, забыл, как гитару держать? Ленка, кончай товарища охмурять, а то совсем от рук отобьется! — Лена мстительно поджимает губы, но тут же, расслабившись, улыбается Алисе, чем немало меня озадачивает.       — Не забыл, Алис, времени только катастрофически не хватает, — отвечаю рыжей молнии. — Дети, они, знаешь ли, съедают весь досуг.       — Ой-ой-ой, а как про нас простыни катать, так время есть? — девушка с ходу попадает в самую точку. — Да, спасибо тебе, что подкинул мне идею написать романс, — добавляет она уже безо всякой игривости, — Темку реально проняло, когда я его сыграла.       — Идею? А слова в нем разве твои? — озадаченно спрашиваю я.       — А ты как думал? Конечно, я сама его сочинила по дороге в Питер, а тебе уже потом напела, когда ты однажды клевал носом.       — Погоди, какой Питер? Ты же еще даже школу не закончила! Объясни мне, что это значит? У вас даже с Леной тут, похоже, совет да любовь! — от эмоций я едва не вскакиваю с места.       — Ну, балда! — снисходительно журит меня Алиса. — Здесь же просто единственная точка, в которой мы все можем пересечься с тобой. Лагерь запечатлел изначальную привязку, ведь первые впечатления — самые сильные, поэтому тут мы остаемся вечно юными, такими, какими ты нас тогда увидел, но на самом деле наши судьбы сложились так, как ты описал. А по поводу второго — в твоей интерпретации мы давно помирились, да и не ссорились особо, — хитро подмигивает девушка, переводя взгляд на подругу, и та согласно кивает ей в ответ.       — Тебе пора, — спокойно напоминает Лена, глядя мне прямо в глаза. Солнце уже село, и в полутьме ее зрачки кажутся бездонными. — Тебя ждет семья, ждут дела.       — Поклянись, что напишешь про меня! — требовательно просит Ульянка. — Буду ждать!       — Не хочу я уходить, девчонки, здорово, все-таки, тут у вас, в вечном июне. Скажите мне только: вы не чувствуете себя от кого-либо зависимыми?       Лена опускает глаза и ничего не отвечает.       — Кто, я? Да я самый независимый ребенок в этом мире! — грозно кричит Ульяна. — На меня управу не найдешь!       — Запомни главное правило, дядя: уходя — уходи, — ухмыляется рыжеволосая, — так что давай-ка ты не будешь путать туризм с иммиграцией. Гражданин, срок действия вашей визы истекает, соизвольте покинуть территорию пионерлагеря «Совенок», — добавляет она официальным тоном. — Эй, погоди, ты ведь еще вернешься? — озабоченно раздается за спиной, когда путешествие назад уже неотвратимо.       «Вернусь, рыжик», — вздыхаю я про себя, открывая глаза.