Каникулы на Тисовой

— Профессор, Букля принесла мне письмо от друзей! Я могу написать им ответ? — Радостный Гарри прожигает меня своими зелеными глазами, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Естественно, можешь, Гарри, — разрешаю я. — Но, прежде чем упоминать мое имя, подумай, правильно ли будет сообщить им о наших взаимоотношениях именно в письме. Может, лучше это будет сделать все же при встрече? Он на секунду задумывается. — Вы правы, профессор, не стоит их шокировать. Гермиона, конечно, воспримет это нормально, но вот по поводу Рона я сильно сомневаюсь. — Полностью с тобой согласен. Твоя подруга — умная девочка, а вот Уизли оставляет желать лучшего. Гарри фыркает, но никак не комментирует мою реплику. — И еще, Гарри. Не стоит говорить им, в каком городе ты находишься. Держу пари, директор ищет нас. — Вы так думаете, сэр? — Я полностью в этом уверен, Поттер. Он кивает, соглашаясь, и скрывается за дверью. Я практически не вижу его в эти дни. Кажется, благодаря нашей недавней вечеринке он приобрел новых друзей, и теперь днями напролет пропадает где-то вместе с Дейвом и его сестрой, заявляясь лишь под вечер, довольный и страшно голодный. И до безумия счастливый. Иногда мы с ним берем метлы и идем летать над ночным морем. Или же играем перед сном в шахматы. Иногда даже варим несложные зелья для Больничного крыла. За этот совместно проведенный месяц наши отношения перешли на новый уровень. Я перестал думать о Гарри, как о сыне ненавистного Джеймса, и рассмотрел в нем его самого, довольно милого, трепетного и ранимого ребенка, немного импульсивного и вполне неглупого, умеющего сопереживать, любить и заботиться. Он же перестал видеть во мне злобного и саркастичного ублюдка, способного одним словом втоптать в грязь и заставить ненавидеть, и разглядел во мне все те хорошие качества, о которых так часто говорила Лили… Сижу на открытой веранде с книгой в руках, смакуя сухое красное вино из моих запасов. Солнце катится к закату. Скоро придет домой Гарри. С кухни доносится ароматный запах жареного мяса, которое Тилли решил приготовить на ужин. Хлопок аппарации почти не слышен. Я даже не вздрагиваю. Неспешно ставлю бокал с вином на столик, кладу книгу на колени и разворачиваю кресло. — Добрый вечер, мой мальчик. Как твой отпуск? — Хорошо, Альбус, не жалуюсь. Вина? — Показываю на бутылку, но Дамблдор отрицательно мотает головой. — Как Гарри? — Прекрасно. Намного лучше, чем у Дурслей. Знаешь, Альбус, ты был прав, когда говорил, что Гарри - хороший мальчик. Я наконец-то это осознал. — Рад за тебя, Северус. — Дамблдор улыбается и садится в соседнее кресло. — Я навестил опекунов Гарри сразу же, как только получил твою сову. Пришлось подправить его дяде память, а также убрать кучу негатива из его головы по отношению к мальчику. Теперь Гарри может вернуться домой. — Зачем ему возвращаться, Альбус? — Мой вопрос звучит резко, как гром среди ясного неба. Я вкладываю в него всю свою злость, которую испытал в тот момент, когда увидел толстую рожу этого урода, измывающегося над беззащитным детским телом. — Ладно, этот Вернон не вспомнит, что пытался сотворить с ребенком, но Поттер… Ему ты тоже подправишь память? Как ты заставишь забыть его? Мой вопрос явно ставит Дамблдора в тупик, потому что он некоторое время молчит, перебирая пальцами бороду. — Нет, Северус, я не буду стирать ему память. Гарри должен будет пережить это. Он сильный, он справится. Я начинаю закипать: — Альбус, ты в своем уме? Ему всего лишь тринадцать! И за эту короткую жизнь он пережил столько, сколько не испытал я за свои тридцать четыре года! — Сожалею, Северус, но ты же знаешь, что Гарри предстоит сделать в будущем. Это закалит его, сделает непобедимым! — Альбус, он еще ребенок! Не чертов спаситель мира, не мессия, а маленький, ранимый и очень впечатлительный ребенок! — Но он не твой ребенок, Северус! — Дамблдор вскакивает с кресла, и я ощущаю, как сквозь меня проходит волна его магии. — У него есть законные опекуны, и ты к ним не относишься! Ты не имеешь права удерживать Гарри в своем доме без их согласия, а его у тебя нет! Хочешь в Азкабан, Северус? — Сильным желанием не горю, директор, — язвлю я, пытаясь нащупать в кармане рубашки палочку. — Ты вернешь Гарри опекунам! И это не обсуждается! Даю тебе два дня! После этого жду тебя в Хогвартсе! Я сильно сцепляю губы, с трудом сдерживая себя, чтобы прямо сейчас не проклясть своего работодателя каким-нибудь не совсем светлым проклятием. И молчу. — Ты меня слышишь, Северус? — нависает надо мной Альбус. — Да, директор, — выплевываю я сквозь зубы. — Что же, желаю удачи. Дамблдор поворачивается ко мне спиной и аппарирует. Я со всей силой ударяю кулаком по столу. Делаю глубокий вдох-выдох, стараясь унять злость внутри себя. Поднимаю голову и вижу его. Гарри стоит в нескольких метрах от меня, и судорожно сжимает кулаки. Его заметно трясет, а из глаз непроизвольно текут слезы. — Гарри! — Я не вернусь туда! Я не смогу! Я… я… Ты не сможешь меня заставить! Я сбегу! Я делаю шаг навстречу. Гарри разворачивается и сломя голову бежит прочь от меня. Сбрасываю с ног шлепанцы и бегу вслед за ним: — Гарри, постой! Не убегай, нам надо поговорить! — Нам не о чем говорить! Ты предатель! Ты обещал заботиться обо мне, а сам готов отдать меня им! — надрывается он. Наконец, я догоняю его и обхватываю руками. — Пусти меня! Не прикасайся! Подонок! Мерзкий ублюдок! Ненавижу! Гарри кричит, пытаясь вырваться из моего захвата, в итоге мы с ним падаем на песок и продолжаем бороться уже лежа. Спустя пару минут мне удается подмять его под себя и прижать лицом к земле, намертво зафиксировав ноги и руки. Осознав, что вырваться не получится, он протяжно воет, как раненый зверь, захлебываясь слезами и задыхаясь всхлипами: — Я не вернусь туда. Пусти! Я не смогу там. Когда истерика входит в свою конечную стадию, я немного ослабляю захват, и мягким тихим голосом шепчу: — Гарри, объясни пожалуйста, почему ты решил, что я верну тебя Дурслям? Разве я не говорил тебе, что ты туда больше не вернешься? Он дергается, пытаясь развернуться ко мне лицом. Я скатываюсь с него и сажусь около него, тем не менее не отпуская его левую руку. Он поворачивается и садится рядом. — Но… Дамблдор… Он пригрозил вам Азкабаном и приказал вернуть меня. — И я согласился? Или промолчал? А согласием ответил совершенно на другой вопрос директора? Гарри молчит, видимо, вспоминая наш разговор с Альбусом. А потом закрывает лицо ладонями: — Черт! Я идиот. Вы промолчали на приказ директора о Дурслях. — Вот именно, Поттер, — констатирую я. — И вы, как обычно, сделали неправильные выводы и сами же за них поплатились. — Простите, сэр. Мне так стыдно, — шепчет еле слышно он, все еще пряча заплаканное лицо в руках. Я обнимаю его за плечи и прижимаю к себе. Он утыкается в мою грудь и обнимает сзади. Солнце уже скрылось за горизонтом, и теперь на наш пляж медленно опускается ночь. На небе начинают зажигаться звезды. — И что нам теперь делать? — спрашивает Гарри, выпуская меня из своих объятий и кладя голову на мое плечо. — Ну, пока кто-то закатывал истерики на ровном месте, я тут набросал несколько вариантов развития дальнейших событий… Гарри хмыкает и обхватывает мою руку, прижимаясь сильней. — Так вот. Можно разыскать твоего блохастого крестного и уговорить его пойти в Министерство, чтобы добиться пересмотра его дела, присовокупив показания Люпина, мои, твои и остальных гриффиндорцев. — Это опасно. А вдруг его опять посадят? — не соглашается Гарри. — Жизнь вообще опасная штука, Поттер, тебе ли не знать. Есть еще Артур и Молли Уизли, которые могут согласиться на еще одного члена в их и без того большой семье. Тебе ведь нравятся Уизли, Гарри? — Конечно! Они очень хорошо ко мне относятся. Все они. А миссис Уизли уже давно воспринимает меня как сына. — Ну, вот видишь, как все хорошо складывается? Завтра же отправимся к Молли! — радуюсь я. — А еще варианты есть? — тихо спрашивает Гарри, сопя мне в шею. Я делаю несколько глубоких вдохов и также тихо отвечаю. — Ну, я бы тоже мог попробовать подать документы в Министерство на твое усыновление. Гарри отпускает мою руку, сдвигается чуть в сторону и садится напротив. — Ты бы сделал это? — почти шепотом спрашивает он, глядя мне прямо в глаза. — Если ты хочешь, — выдыхаю я. Сердце в груди стучит, как бешеное. — Очень, — кивает он, и кидается мне на шею…