Безупречное совершенство

Пули вреза́лись в стальные ограждения, с визгом царапали бока грузовых контейнеров, высекали искры из асфальта. Автоматная очередь слышалась уже близко, прямо за спиной: отряд вражеских бойцов преследовал неустанно, уже буквально дышал в затылок, и пути отступления оказались отрезаны. Акутагава не успела увернуться, когда очередная пуля прошила ей плечо навылет. Ещё один выстрел просвистел совсем рядом с ухом: пара сантиметров влево — прямое попадание в голову. В груди загнанно трепыхалось сердце. У Рюноске не было выбора, кроме как убегать: Расёмон не призывался, рана под рёбрами обильно кровоточила — силы покидали стремительно, начинала кружиться голова; лишь на чистом упрямстве Акутагава продолжала двигаться в сторону портового дока. Нужно связаться с руководством. Дазай-сан наверняка ждёт от неё вестей, а если ждёт, то и ответить сможет незамедлительно — пришлёт хоть какую-то помощь. Потому что Рюноске не выдержит. Ей едва ли хватит сил, чтобы добраться до портовых ангаров. Вот они, совсем близко, остались жалкие двести метров, но ноги не слушаются, не хотят идти. Очередная пуля задевает прядь волос, и Рюноске чувствует, как от страха — ещё бы чуть-чуть! — подкашиваются колени. Топот чужих сапог совсем рядом, взвизгивают позади автомобильные покрышки… Надо, надо срочно связаться с Дазай-саном — эти ублюдки прислали подкрепление, теперь Рюноске в одиночку точно с ними не справится: у этого отряда оказался отличный козырь — эспер с подавляющей способностью. «Акутагава…» Кажется, от потери крови ей уже мерещится голос наставника. Рюноске нервно цыкает: головокружение усиливается, топот за спиной нарастает — она не успеет добраться до ангаров. «Акутагава!» …или не мерещится? Акутагава, зажимая кровоточащую рану, свободной рукой судорожно ощупывает плащ: неужели Дазай-сан позаботился о ней? Где-то здесь должна быть рация? Жучок?.. Дазай-сан точно должен был что-то ей подкинуть — это в его стиле. «Ты меня слышишь?» В кармане действительно оказывается жучок. Пальцы дрожат, когда Рюноске пытается его удобнее перехватить — крохотное устройство так и норовит выскользнуть из ладони. Помехи глушат чужой голос, но даже в сером шуме удаётся различить отрывистое «я приказал», «помощь», «держись» — это значит, что Дазай-сан отдал приказ прислать сюда подмогу, он знает о засаде, но и Рюноске отлично понимает, что новый отряд штурмовиков здесь окажется бессилен: преследователи оказались не просто кучкой отщепенцев с автоматами, а профессионально обученными солдатами. Очередной выстрел выбивает из рук жучок, ещё один — царапает ухо. Рюноске не позволяет себе обернуться — даже доля секунды сейчас дорога. До ангара остаётся с десяток шагов — Акутагава преодолевает их едва, обессиленная, вваливается в приоткрытые тяжёлые двери, цепляясь за них же окровавленными пальцами. Смрадный воздух ударяет в лицо, но так даже лучше — перекрывает запах крови. Несколько металлических контейнеров перегораживают путь, громоздятся друг на друге, заполняют тесное пространство — отличное место, чтобы затеряться, и Рюноске, стараясь не касаться их, чтобы не оставлять следов, движется дальше, вглубь ангара. Ей нужно лишь выиграть немного времени, задержать преследование. Если Дазай-сан сказал, что помощь должна прибыть — она прибудет: с такими вещами наставник никогда не шутил. Вот только рана кровоточит всё сильнее; плащ, пропитавшись кровью, липнет к коже. У Рюноске не осталось сил, чтобы даже утереть испарину с лица: руки дрожат, не слушаются; в груди отчаянно и загнанно трепыхается сердце — Акутагава даже нехотя самой себе признаётся, что да, чёрт возьми, она боится — уж не в занюханном ангаре она желала умереть и не от рук преследующих ублюдков. До конца помещения она так и не добирается, не может — ноги вовсе подкашиваются, и Рюноске оседает на бетонный пол, привалившись плечом к контейнеру. Ситуация складывалась паршивая. У Рюноске под рукой нет ни рации для связи, ни любой иной возможности передать сообщение Дазай-сану, а преследователи уже прочёсывали ангар: их осторожные шаги в полнейшей тишине разносились особенно чётко, но вместе с тем казалось, что и собственное судорожное дыхание отдаётся оглушительным эхом в оцинкованных стенах. Если так и дальше пройдёт, она не сможет продержаться долго. Рана пульсировала, сочилась, но сейчас её нельзя было даже перевязать, не то что обработать: треск разрываемой ткани точно привлечёт внимание. Рюноске выдохнула. Нет, ситуация была не просто паршивой — наипаршивейшей. Но самое главное, она ведь даже не знала, когда именно должна прибыть подмога, сколько человек Дазай-сан пришлёт — он вообще знает, сколько здесь может понадобиться человек?.. Звук выстрела раздался совсем близко. Чужая тень покачнулась — один из преследователей упал из-за ближайшего контейнера, поверженный неизвестным стрелком. Рюноске всполошилась: быть может, помощь уже здесь? Прозвучал и второй выстрел, за ним — ещё два, одновременных. С гулким шлепком на пол упали две туши — Рюноске представляла это лишь по звукам, пусть бешеный пульс в висках и заглушал их. Мелькнула ещё одна тень — совсем рядом, и Акутагава подобралась, напряглась, готовая дать отпор, но чья-то жёсткая горячая ладонь накрыла ей рот: Рюноске даже пискнуть не успела, когда её утянули дальше в темноту ангара. — Ты ранена? От звуков знакомого голоса Акутагава нервно вздрогнула. Конечно же, Дазай-сан в любом случае не послал бы на подмогу очередной отряд штурмовиков — их бы разбили ещё на подходе, но зато беспроигрышным ходом было отправить сюда лучшего стрелка мафии… Наставник действительно всё продумал. — Плечо навылет, руку задели, бок пробит, — коротко отрапортовала Рюноске и для верности вцепилась своей окровавленной ладонью в чужую ладонь. Акутагава подняла взгляд на свою спасительницу и, разглядев в чужих глазах непоколебимое спокойствие, добавила: — Рада вас видеть, Одасаку-сан. — Ага, — усмехнулась та в ответ, — только обстоятельства не самые благоприятные. Наипаршивейшие, снова добавила про себя Рюноске и про себя же усмехнулась: почему все встречи с этой женщиной обязательно происходят на поле боя? Почему Акутагава никогда не может увлечь её в мирное время? Почему, в конце концов, быть ближе к Оде Рюноске удаётся только в минуты роковой опасности? Акутагава считала это вопиющей несправедливостью. — У них подкрепление, — говорит Рюноске, когда Ода пересчитывает патроны и перезаряжает пистолет. Движения у неё — уверенные, отточенные, словно она родилась с оружием в руке — и это настолько завораживает, что Акутагава гулко сглатывает: Одасаку снова собирается сражаться в одиночку. — Сиди здесь, — коротко, совсем как приказ, бросает Ода — и выскальзывает из тени ангара, осторожными перебежками юлит меж контейнеров: она собрана, она опасна, она в любой момент не просто готова выстрелить — сама станет оружием, если то потребуется. Рюноске слышит, как скрипят стальные двери: отряд подкрепления прибыл, они уже внутри, вынюхивают их — и вместе с тем слышится странный звук: Акутагава едва ли может понять, на что он похож. Напряжённая спина Оды ещё маячит за одним из контейнеров, но стоит моргнуть — Одасаку делает стремительный выпад, вскидывает пистолет — и одна пуля разит сразу двоих. Рюноске кажется, что она глохнет от повисшей на секунду тишины, но та тут же обрушивается оглушительной какофонией выстрелов и криков: вряд ли кто-то из этих ублюдков ожидал, что против них выступит одна-единственная женщина. Акутагава не боится выглянуть из убежища, чтобы хоть краем глаза глянуть на бой, потому что Одасаку — не просто смертельное, но прекраснейшее из оружий. Взмах руки — стреляет она без промахов, прямое попадание — точно в голову или сердце. Не бьётся — танцует на поле боя; звуки выстрелов, автоматная очередь — лучший аккомпанемент для неё. Сколько раз Рюноске наблюдала за ней, но каждый раз как первый: невозможно отвести взгляд от этой женщины, от её выверенных чётких движений, от непроницаемого выражения её прекрасного лица. Акутагава теперь и не уверена, что голова кружится от кровопотери: да, рана саднит, пульсирует, и Рюноске зажимает её ладонью чисто инстинктивно, но Одасаку — о, Одасаку такая красивая, когда дерётся в полную силу, и каждый шаг, каждый взмах руки, даже беглый взгляд вселяют чувство совершенной, абсолютнейшей безопасности, потому что Ода никогда никому не проигрывает. Она не может быть ненадёжной, ведь за её спиной — чужая жизнь, и эту жизнь Одасаку всегда ставит выше своей собственной. Акутагава чувствует, как горячие слёзы стягивают кожу на щеках. Конечно, конечно же Одасаку безупречная — безупречная во всём, а что может дать ей она, Рюноске? Она и сама не знает, потому что, кажется, Оде и вовсе ничего не нужно: всегда вольная, всегда независимая — Дазай ведь уважал её именно за эти качества, а она, девчонка, оставалась лишь девчонкой. Бесталанной, слабой и абсолютно ненадёжной. Даже сейчас — какой от неё прок, если она может лишь прятаться и бороться разве что с подступающей дурнотой? Рюноске чувствует, что дрожит. Настойчивый пульс в висках заглушает звуки насовсем, и теперь она даже не уверена, что стрельба продолжается. Однако Одасаку через пару секунд замирает и медленно опускает пистолет. Кроме неё больше никого не видно. — Всё хорошо, Рюноске. — Её голос, ровный и успокаивающий, доносится как сквозь вату, и Акутагава едва сдерживает себя, чтобы не рассмеяться: как у Оды Сакуноске получается быть такой… поразительной? — Рюноске? — Акутагава чувствует, как горячие ладони ложатся на её плечи. — Ты в порядке? Нет, она определённо не в порядке, потому что её одолевает желание, одно-единственное желание, и раз уж Ода Сакуноске так близко… Рюноске прижимается к ней — прижимается в пьянящем смазанном поцелуе, ловит ртом чужие шершавые губы и жмурится, плывёт от пронзительного удовольствия, потому что, господи, какие они, оказывается, мягкие. Кажется, Одасаку даже дыхание задерживает, но не отстраняется, покорно позволяет целовать себя, позволяет касаться — Акутагава думает, что от этой вседозволенности можно сойти с ума, и целовать бы эту безупречную женщину вечно было бы пределом мечтаний, но приходится взять себя в руки и отпрянуть. Так нельзя. По крайней мере, не сегодня. И не здесь. — Одасаку-сан… — Рюноске накрывает пылающие губы пальцами, хочет сказать что-то в своё оправдание, но на лице Оды появляется по-доброму снисходительная улыбка; скользнув горячими ладонями по плечам, Одасаку вдруг поднимает Акутагаву на руки, прижимает к себе осторожно, бережно даже, и в её голосе, когда она говорит, слышны едва теплеющие нотки: — Думаю, нам стоит попросить у Дазая отпуск. На двоих.