Ничья

Во-первых, чтобы сразу расставить все по своим местам, Джесс Вэйланд ее раздражает. Симона знает это совершенно точно, наверняка, и подвергать сомнению свое первое впечатление от этой девицы она не намерена. Видела она таких девчонок в старшей школе: вечно считают себя лучше других, задирают нос, а на деле за красивой оберткой нет совершенно ничего. И чего только Клэри в ней нашла? Как такие вообще могут нравиться? А, ну да, точно, Вэйланд же идеальная. Куда ни плюнь, блин. Симона смотрит на нее и думает, что в той позерства больше, чем реальных каких-то заслуг, настоящих. Кроме того, что Джесс вроде как спасла ей жизнь. Тогда, когда накормила своей кровью и глазом не моргнула. Симона хочет поправить очки на носу, натыкается на воздух; отсутствие очков — единственное, к чему она никак не привыкнет. К ярко выраженным клыкам и жажде крови привыкнуть получилось практически сразу же. Симона спокойно выходит на солнце и смеется, раскинув руки в стороны, кружится довольно. — Ты выглядишь глупо. А еще жалко, — жмет плечами Джесс и уходит обратно в Институт. Симона останавливается, смотрит в дверной проем, где еще несколько секунд назад стояла блондинка, и думает, что совершенно точно ее не понимает. Как можно оставаться только самовлюбленной эгоисткой с вечно задранным носом? Ей этого не понять; Симона одергивает футболку, поправляет рубашку, накинутую поверх нее, и вытягивает руки вперед, подставляет солнцу и никак не может поверить в то, что все происходящее реально. Она чувствует себя девчонкой, получивший подарок от Санты на свое первое сознательное Рождество. А раньше, до всего Сумеречного Мира, до того, как жизнь приняла такой резкий оборот, ей никогда и в голову прийти не могло, что она станет радоваться обычному солнцу, обычной возможности выйти на улицу и не сгореть заживо, потеряв свою вроде как бесконечную загробную жизнь. Охотники разгребают завалы мусора — теперь уже точно мусора — после произошедшей потасовки с Валентином, оттаскивают трупы нежити, когда Симона возвращается обратно в здание. Джесс помогает закинуть труп незнакомого ей оборотня на носилки и что-то комментирует с довольной, практически самодовольной улыбкой. Симона смотрит на нее, останавливается в паре метров и так и стоит. — Джесс, — зовет все же спустя несколько минут. Та оборачивается, натыкается на нее взглядом и чуть пренебрежительно выдыхает: — Чего тебе, Льюис? Если хочешь еще крови, то прости, на сегодня донорский центр закрыт. — Да я не об этом, — поспешно продолжает Симона и идет следом за Джесс, которая явно не намерена бросать все эти завалы ради разговора с ней. — Я просто так и не поблагодарила тебя как следует, ты мне все же спасла жизнь, а делать этого не должна, в общем, ты поступила храбро… — Да-да-да, — гордо отзывается та, — я героиня, еще что-то? Симона отрицательно качает головой, засовывая руки в задние карманы джинсов. Джесс улыбается ослепительно, говорит: «Ладно, тогда я пошла», — и хлопает ее по плечу, и уходит. Симона чувствует себя по-дурацки как-то; да и с чего она решила, что Джесс Вэйланд может вдруг резко измениться? Как была самодовольной дурой, так и осталась. То, что она спасла ей жизнь, не делает их лучшими подругами. Не делает их подругами вообще. И уж точно от этого на языке не должно быть привкуса разочарования. Она замечает Рафаэля чуть в стороне, разговаривающего о чем-то с Изабель. И вид у того явно подавленный. Симона подкрадывается к нему сбоку, как только Лайтвуд удаляется. — Рафаэль, hombre! Тот смотрит как-то устало, звучит как будто с натяжкой. — Чего тебе, Симона? Умудрилась влезть в очередную историю или, быть может, снова предала меня и подставила клан? Dios, за что мне вообще эти муки в твоем лице? Она смотрит на него, смотрит на Изабель, стоящую чуть в стороне. И, кажется, понимает. Кажется, ее попытки поговорить с Джесс со стороны выглядят так же бесполезно и беспомощно. Взгляд на него обратно переводит медленно. — Я тут хотела тебе сказать… — Мы уходим, как только сядет солнце, — тон опасный, где-то на грани предостережения. — Охотники разрешили нам остаться лишь потому, что на их земле погибли мои люди. Держись рядом, и упаси тебя Господь влезть куда-то не в свое дело, поняла меня? Симона кивает несколько раз, а потом все же несмело, тараторя, продолжает: — Рафаэль, я могу выходить на солнце. Он смотрит на нее секунды три-четыре, выражение лица практически мраморное, он сам как будто мраморный. А потом шипит, обнажая клыки. — Невозможно. От избытка чувств Симона хватает его за руку, обещает даже показать. Сантьяго смотрит на нее со скептическим выражением лица; Симона отчетливо слышит громкий женский смешок с другого конца зала. Сомнений никаких: смешок принадлежит Джесс, кому же еще. В который раз уже Симона ловит себя на мысли, что здесь ей не место, во всем этом мире. У нее был Рафаэль, не стоило его предавать тогда, наверное. Она захлебывается словами, объясняя ему все в деталях, жестикулирует. Эмоции через край плещут. Рафаэль повторяет однообразное «невозможно» раза три за весь рассказ, может, больше. Симона обещает показать, Симона говорит, что обязательно ему покажет, если он пойдет вместе с ней. Ничего страшного ведь не будет, он постоит в тени Института, даже не выходя из здания. А она покажет, она обязательно покажет, это же чудо! До тех пор, пока ее не прерывает громкий окрик: — Льюис! — Вэйланд, черт бы побрал эту блондинку. — Иди сюда, поможешь оттащить своих собратьев по могиле. Симона строит недовольную моську, оборачиваясь, разве что язык не показывает. Так она и разбежалась. С ней будут вести себя как с третьим сортом, а она разбежится помогать, как же. Но у Джесс выражение лица спокойное, почти доброжелательное. Она оборачивается к Рафаэлю. — Я тебе обещаю-обещаю, что не вру. Тот кивает как-то сухо, взгляд уже серьезнее; Сантьяго все равно до конца не поверит ей, пока не увидит собственными глазами. Симона не жалуется, Симона подрывается с места и бежит в другой конец зала к чертовой Джесс Вэйланд, которую все равно никогда не поймет, как бы сильно ни старалась. Слишком уж она хорошая девчонка с соседнего двора, чтобы отказывать в помощи. Пускай и таким заносчивым, как Джесс. С того дня ничего не меняется. Правда, иногда Симоне кажется, что та смотрит на нее как-то иначе, не с желчью и насмешкой, а будто бы… жалея? Жалости она точно не хочет, да и за что ее вообще можно жалеть? Симона руку Клэри в своей сжимает и продолжает увлеченно рассказывать ей о том, как сможет пойти на свой любимый ежегодный инди-фестиваль, как думала, что почти лишилась этой возможности, а теперь вот такой подарок. Клэри смеется легко, по-доброму и совершенно уютно. Симоне взгляд Джесс, обращенный в их сторону не нравится, Симона тянет Клэри за собой от Института дальше. — Клэри, это может быть небезопасно! — кричит Джесс им в спины, расслабляя руки, сложенные на груди. — Не волнуйся, Джесс, я же с Симоной! — радостно отзывается Клэри, не оборачиваясь, когда они переходят на бег. Симона в который раз ловит себя на мысли, что в ее жизни слишком много Вэйланд и ее дурацкого влияния. Ничего. Теперь, когда она снова почти что нормальный человек, все встанет на свои места. Симона боится ошибиться на этот счет и все равно ошибается. Они возвращаются после прогулки в двенадцатом часу ночи, Симона провожает Клэри до двери ее спальни, как-то слишком глупо целует ее в щеку и направляется в сторону выхода. Джесс вылавливает ее за пару поворотов до двери. — С каких пор у нас Институт стал местом для вампиров? — интересуется она насмешливо, подперев плечом стену. — Я уже ухожу, — как-то сконфуженно, немного мрачно произносит Симона. — Не переживай, Клэри в своей комнате и в полной безопасности. Ей хочется ввернуть какую-нибудь ироничную и ужасно уместную фразочку, но каждый раз, когда блондинка с десятком выведенных черных рун на коже обращается к ней, все удачные фразы как нарочно из головы вылетают. Улыбается как-то наивно и приподнимает руку, машет в воздухе. — Ну до скорого, Джесс, — бросает напоследок, старается звучать обыденно и направляется в сторону выхода. Та не произносит ничего, но Симона готова поспорить на все, что угодно, что та взглядом за ней следит, спину ей взглядом прошивает ровно до тех пор, пока она не скрывается за поворотом. Если раньше ей казалось, что Джесс ее недолюбливает, то теперь Симона в этом абсолютно точно уверена. И почему она вообще придает значение тому, как к ней относится эта блондинка? Самовлюбленная и светловолосая — ходячее клише. Симона думает, что быть хорошей и понимающей лучшей подругой во френдзоне — клише похлеще. Смотрит дома в зеркало на собственные клыки, проводя по одному из них большим пальцем, и понимает, что слишком часто думает об охотнице, ни на секунду не засомневавшейся в своем решении, впихнувшей ей собственную руку в зубы. Последствия после питания не могли быть такими длительными. Прошло уже несколько дней, скоро неделя будет. Симона уверена, что ей необходимо обо всем поговорить с Джесс, все у нее спросить и выведать. Будет ведь совсем нечестно, если выяснится, что та испытывает те же галлюцинации, что и она сама после того, как ее укусила Камилла. Она приходит в Институт на следующий же день; Изабель мило улыбается, провожает ее до тренировочного зала и как бы между прочим замечает, что хорошо, что они нашли с Джесс общий язык. Симона снова глупо улыбается — кажется, глупо улыбаться становится ее визитной карточкой — и немного невпопад отвечает на слова той. Джесс Вэйланд в коротком топе и обтягивающих спортивных штанах, укладывающая на лопатки какого-то парня, смотрится определенно впечатляюще. Симона окликает ее, когда та идет в сторону валяющегося на матах полотенца. — Чего тебе, Льюис? — устало-насмешливо отзывается Джесс, вытирая пот с лица. — Ты как-то зачастила в Институт, не думаешь переехать? — Я хотела поговорить по поводу того случая, — сбивчиво получается, но обдуманные и заранее подготовленные фразы снова вылетают из головы. — Ну, ты знаешь, того самого. Джесс кивает парню, с которым тренировалась, намекая, чтобы он вышел. Когда они остаются в зале наедине, снова смотрит на Симону и сурово говорит: — Не думай трепаться об этом, Льюис. Было один раз, и то только потому, что ты слишком дорога Клэри. А я не могу позволить, чтобы она страдала. Симона поспешно кивает головой, давая понять, что она не дура, что сказанное до нее доходит, что все это и так было ясно. А потом словно теряется на несколько секунд, Джесс усмехается, обнажая белоснежные зубы и отходит в сторону за бутылкой воды. — Да я и не про это, — находится Симона. — Просто я хотела спросить… Знаешь, не то, чтобы я много думала об этом, но когда Камилла укусила меня, да и после… Ты не чувствуешь чего-то странного? Знаю, вы, охотники, выносливее людей, но все равно. Джесс делает несколько крупных глотков воды и вскидывает брови. Ее поза, ее выражение лица — превосходство читается во всем. Она говорит: — Господи, Льюис, прекрати уже мямлить. Да, я во всем лучше тебя, но это же не повод становиться блеющей овечкой в моем присутствии. — Почему для тебя все — соревнование? — недоумевающе произносит Симона, которую обрывают чуть ли не на полуслове. — Разве это соревнование, если я всегда выигрываю? — тон еще более насмешливый, чем был до этого. — Это все или у тебя есть еще поток бесполезной информации? Знаешь, у меня и без твоей болтовни дела есть. На мгновение кажется, что Симона беспомощно давится воздухом от этой напыщенности. Ну почему она такая? Почему вечно ведет себя, как последняя стерва? Как будто если она вдруг станет нормальной, то в мире произойдет природный катаклизм. Но нет, это же Джесс Вэйланд, черт ее дери! — Вообще-то я за тебя, неблагодарную, переживаю, — ставит ей в укор. Джесс вскидывает брови удивленно. Отвечает с насмешкой, с придыханием: — За меня? Ситуация кажется ей практически смешной; с чего бы вампирше вообще за нее переживать? Той самой, что без году неделю назад была примитивной. — Да, — продолжает Симона и снова начинает тараторить. — Когда Камилла меня укусила, у меня начались сильные галлюцинации. Я разное там видела, всякое. Вот. И я хотела у тебя спросить, все ли у тебя нормально, не чувствуешь ли ты чего-то странного? — Странного? — все так же откровенно насмехается над ней. Симона кивает. — Например, я не знаю, я чувствовала к ней какое-то дикое влечение. А Джесс ставит бутылку обратно на маты. Медленно подходит к ней и смотрит внимательно на ее лицо, Симона чувствует себя не комфортно, как-то неудобно. Джесс слишком наиграно смотрит на нее с дутой наивностью. Говорит: — Например, вот это? И целует ее в губы откровенно. Сжимает ее лицо ладонями и губами прижимается тесно к ее губам, уверенно и настойчиво. Симона никак не реагирует, Симона откровенно шокирована таким поступком девушки. И быстрее, чем мысли укладываются у нее в голове, Джесс отстраняется от нее и смеется. — Какая же ты жалкая, Льюис, — бросает ей и уходит в сторону выхода из тренировочного зала, продолжая заливаться смехом. Симона оборачивается и смотрит ей в след. Пальцы к губам тянет, касается кожи, а потом смотрит на них несколько ошарашенно. В голове не укладывается, что только что Джесс позволила себе такую наглую выходку. Поглумилась над ней вот таким вот дурацким способом. Она права: все это совершенно на соревнование не похоже. Куда уж там ей тягаться с самой Джесс Вэйланд. Только Симона все еще чувствует вкус ее губ на своих, смотрит туда, куда она ушла несколько минут назад и никак отойти от произошедшего не может. Вэйланд, кажется, права. Симона действительно жалкая. И если бы это было очередное соревнование, то она бы сто процентов проиграла. Проиграла и совсем не потому, что никак не ожидала такой откровенной издевки. Губы будто бы покалывает. Симона понятия не имеет, что если бы все это и правда было соревнованием, то проигравшей и победившей бы не было. Была бы самая настоящая ничья. Джесс Вэйланд, может, и любит откровенно ставить себя выше нее, задирать нос и подчеркивать свое превосходство, но в этот раз игра свеч не стоила. В этот раз не обязательно было действовать настолько радикальными методами. Джесс себе не признается. Джесс думает, что все на свете — дурацкие соревнования, в которых она привыкла побеждать. Джесс ловит себя на внезапной мысли, что хочет поцеловать Льюис в губы хотя бы еще один раз.