За живое

– Ну что, ты счастлива теперь? – Лилит опирается о шершавое дерево комода, склоняясь к тёмному зеркалу. Месяц. Месяц и десять дней. Ровно столько она продержалась, а потом всё. Как объяснить ему, что вот да, я очень хотела их убить, их всех. И, господи, сколько их было... десятка два? И они, ну, они очень хотели жить. Колени дрожат, и, наверное, опираться на комод приходится именно поэтому. Их было десятка два и ей всё ещё недостаточно. Когда Лилит думает об этом, то подсознательно вызывает в памяти его голос. Его слова. «Послушай меня, глупый маленький человек...» О, пожалуйста. Это не помогает. Это делает только хуже, больнее. А ещё – с такой силой нельзя скрести по дереву пальцами, потому что ногти ломаются, и на поверхности остаётся кровь. Лилит в каком-то смысле недоубитая и, кажется, сломанная настолько буквально, что хочется поднять изорванную ткань, посмотреть на своё тело, понять, где проходит этот шрам, рубец, огромная незаживающая рана, провести по ней пальцами, и может быть, как-нибудь закончить начатое. Можно бесконечно долго бегать от реальности, но в конце концов ты остаёшься один на один с зеркалом, которое неумолимо показывает тебе – тебя. То, что от тебя осталось. Руки в чужой крови, лихорадочный нездоровый румянец, нечёсаные волосы, почти закрывающие лицо, и – эти глаза. Если когда-нибудь кто-нибудь сможет понять, каково жить, когда боишься отражения собственных глаз сильнее смерти, это принесёт что-то вроде удовлетворения. Во всяком случае, должно. Но сейчас ей кажется, что у глаз, смотрящих на неё из зеркала нет цвета – они бесконечная мгла, за которой не осталось ничего святого, и вообще не осталось ничего. Вельзевул не знает, что она сделала, но когда узнает, он будет точно так же обходить её комнату, как она сейчас обходит его: с презрением, с тошнотой, не в силах задержать взгляд на ручке дольше, чем на две с половиной секунды. – Ты чудовище, – с наслаждением проговаривает Лилит в лицо своему отражению, в лицо себе, и губы сами собой растягиваются в мрачной улыбке. – Что, думала, можешь быть с ним? Можно бесконечно долго рассматривать реальность, разбиваться об неё, и потом собирать себя по осколкам заново, но правда в том, что Лилит очень тянется к нему, но он бы никогда не полюбил такую. *** – Лилит, мы завтра начинаем, едва только встаёт солнце, – так говорит Дьявол, стоя за моей спиной. – Ты же знаешь, что на рассвете моя сила угасает. Я присоединюсь к бою позже, с наступлением сумерек, – так отвечаю ему я, не узнавая своего голоса, – вижу, что битва будет суровой, не хочу умереть на заре времён. Я слышала, там даже участвует он, адский лекарь. Правда на этот раз не в качестве лекаря, в качестве полководца. Вступать в бой мне так и не доводится, потому что он, кровопролитный, заканчивается куда раньше, за много часов до того, как на землю спускается ночная тьма. Жестокий, быстрый, как и все большие битвы в этой нескончаемой войне. По Пандемониуму мгновенно разносятся вести от выживших: о подвигах и героях, о тяготах и потерях. По Пандемониуму мгновенно разносятся вести, но я выцепляю из них только одну: Второй повелитель Преисподней, главнокомандующий Вельзевул больше не может ходить, потому что ему перебило позвоночник. В груди застывает воздух, а ещё через секунду он превращается в колья, и я не просто перестаю думать о чем-то ещё, я перестаю думать вообще. С нашего последнего и единственного рассвета прошло уже несколько месяцев, и он с тех пор не искал встречи. И может, моё лицо – это последнее что он хотел бы видеть сейчас, и неожиданная боль сдавливает рёбра, почти ломая их. И я не имею права к нему идти, что я скажу ему, явившись за полночь? Мои глаза, моё неумелое сочувствие, извечный холод моих рук – ничего из этого ему не нужно. Но слова неожиданно находятся сами, и мне не приходится мучительно вырывать из души каждое, оставляя кровоподтёки. – Ты обещал, что бы ни происходило, держать меня за руку, но когда это случилось, меня рядом не было, и сейчас у меня немного колет ладони, но я здесь, поэтому... – Спасибо, – это всё, что он говорит, а потом заключает мою руку в свои и подносит к лицу. Вельзевул сидит в большом глубоком кресле, прикрытый пледом, и на коленях его – бумаги, и это чужие истории болезней. Он пытается забыться от своего горя, с головой уходя в чужое, даже не думая жаловаться на жизнь, потому всем сейчас непросто, а он, ну, сейчас он сидит здесь, живой, а тысячи остались там – мёртвые. Но если взглянуть на ситуацию с другой стороны, все оказывается предельно просто: он теперь прикован к этому креслу насмерть, и без чужой помощи ему не подняться из него уже больше никогда. Я не хотела этой боли, но сейчас смотрю в его глаза, и это всё, что я могу для него сделать, и лучше, наверное, не делала бы ничего. Все кто был дорог, кто важен, уже сказали тебе свои слова сочувствия, похлопали по плечу, обещали за тебя отомстить. И кто теперь сидит у тебя в ногах? Монстр, убивающий ради забавы. Безумец, день ото дня соскальзывающий всё глубже во тьму. И из его глотки рвутся ободранные вымученные слова и обещания, но ты так и не услышишь ни одного, потому что произнести их не хватит сил. Так продолжается до утра, мы сидим, тихие, при свете единственной свечи, не в силах разрушить это надрывное оглушающее молчание. Мне хочется сказать всё на свете, но не получается – ничего. И остается только гладить его по волосам, не смея коснутся губ, смотреть в глаза, глотать всю эту тоску, это отчаяние, не находящее себе выхода. Она мешается с привычным теплом и светом, ощущаясь от этого только ещё острее, оставляя за собой бессилие, поделённое на двоих, потому что одного оно бы просто сломало напополам. С наступлением утра наше время истекает, и я исчезаю из его кабинета, из Пандемониума, и из Преисподней вообще, не объясняя ничего и никому, оставляя за собой только ветку сирени в стакане из-под чая. Адский лекарь должно быть решил, что я бросила его, едва только схлынул первичный порыв жалости, решила, что он не нужен мне такой, и значит, пусть разбирается с этим сам. И судя по его лицу, с которым он оборачивается, едва я снова появляюсь в дверях его кабинета через несколько недель, он действительно думал именно так. – Я принесла целебные травы. Они укрепляют кости, и, если честно, на ноги ставят мёртвого. Тебя тоже поставят. – Лилит, ты человек... – мягко начинает он, но я прикладываю палец к его губам, не позволяя закончить, потому что всё, что он собирается сказать – известно мне наперёд. Ты человек, и мало что смыслишь в медицине, и мне приятно твоё желание помочь, но тут ничем не поможешь, ты уж прости. – Я человек. Я ведьма. Я нечистый дух. И если ты мне сейчас не доверишься, я сверну тебе шею, уяснил? По сути, я совершаю ту же самую ошибку что и он, зеркалю её почти издевательски точно. Не протягивай руку, если не в силах спасти, никогда и никому не давай ложную надежду, иначе сгинете вместе. Но я уверена в своих травах, и в своём желании помочь прежде, чем окончательно соскользну в бездну, и поэтому я здесь. – Это яд? – лекарь морщится, делая первый глоток, и звучит обиженно и беззащитно, словно ребёнок. – Ты хочешь меня отравить? – Мой дорогой Вельзевул, – я обхожу его кресло и опускаюсь на подлокотник, – если бы я действительно хотела тебя отравить, я подала бы тебе самый прекрасный напиток из всех, что когда-либо бывали у тебя во рту. А путь к исцелению лежит через страдания. И через веру. Привыкай. – Если бы я мог сбежать, я бы сбежал, – фыркает демон, но второй глоток всё-таки делает. – Вельзевул, – я беру его лицо в свои руки и серьёзно заглядываю в глаза. – Ты не можешь в шутки, – но потом вдруг понимаю, что улыбаюсь. Десять чашек и половину луны спустя, он вдруг толкает меня в бок и говорит: смотри. Десять чашек, бесконечное количество проклятий и уговоров, сотни тоскливых взглядов и тысячи «всё будет хорошо» мы пережили, и теперь он вдруг толкает меня в бок: смотри, я снова могу пошевелить ногой. – Плесни мне еще отравы по такому случаю, – он шутливо бодается, пользуясь тем, что я застыла на месте, и улыбка у него лучистая. – Если ты еще раз назовешь это отравой, я плесну ею тебе в лицо, – предупреждаю для порядка, но звучать строго или хотя бы немного обиженно у меня не получается, голос дрожит от счастья. – В смысле отвара! Я хотел сказать отвара! – Вельзевул закрывает руками лицо и смеётся-смеётся-смеётся. На двадцать первой чашке он уже пробует ходить, хотя толком не может ещё даже стоять. Первый шаг ему даётся, а второй получается неровным, и демону приходится опереться на моё плечо, но вес Второго Повелителя Ада оказывается для меня непосильной ношей, и тогда мы оба заваливаемся на его диван. Он осторожно укладывается рядом, и переплетает свои пальцы с моими. – У тебя доброе сердце, – говорит вдруг, прижимаясь носом к моей щеке. – Ты ведь совсем не знаешь меня, – я отнимаю руку и отворачиваюсь, чтобы не видел моих глаз. Ты не знаешь и – господи – точно не хочешь знать, что в те короткие промежутки времени, когда меня не бывает рядом, я убиваю с упоением ненормального. Потому что в Пандемониуме меня нервируют даже стены, они давят, оставляют без сил, и мне почти всё время душно, и с каждым разом нужно все больше, чтобы полегчало хоть немного. Убиваю, и мне так блядски хорошо от этого. И я уже не заморачиваюсь с тем, чтобы искать только ангелов, в расход идут люди, обреченные на Ад. Князь говорит, что всё равно легче сдохнуть, чем жить где-нибудь на пустошах Седьмого круга, но ты такого не скажешь никогда. Зеркала теперь до обморока пугают меня, потому что я знаю, что скоро перестану узнавать в них себя. Я медленно слетаю с катушек и ты – единственное, что пока еще держит меня на поверхности. Но ты уже совсем скоро поправишься, и я перестану быть тебе нужна. *** Ветер седьмого круга – раскалённые добела лезвия. Он переносит с собой бесчисленное количество песчинок, жжёт лёгкие, раздирает кожу, и видимость здесь поэтому почти нулевая, но это последнее, что беспокоит. С губ не сходит эта безумная улыбка поехавшего, в голове еще звенит от кайфа, и на одежде остаётся тёмными пятнами чужая кровь, но я уже начинаю понемногу снова приходить в себя. – Как думаешь, долго я так смогу? – голос перебивают нервные смешки, и говорить приходится, не оборачиваясь. – Пользоваться его добротой? – Он с тобой не потому что добрый, а потому что любит тебя, – отвечает Князь так же, как он делает это всегда, уверенно и спокойно, так, как будто это непреложная и неопровержимая истина, с которой не поспоришь, даже если тебе очень сильно захочется. Но ни у одного даже самого светлого ангела не хватит сил полюбить то, чем я на самом деле являюсь. И мне бесконечно смешно, и бесконечно больно, а ещё вдруг кажется, что я куда-то падаю. ***

«Если эта зима пройдет, я действительно буду сильна как смерть — или просто — мертвая».

На этот раз бой разгорелся на закате. Такие битвы я любила: не надо мучительно высматривать, куда целится, когда бить. В этом аду из звона металла, блеска орудий и предсмертных стонов, все враги подсвечены нимбами, ласковым подрагивающим сиянием вокруг головы. Я и сама для них на земле, как на ладони, но ни один пока ещё не смог меня коснуться – слишком заняты были тем, что в воздухе. Я дитя ночи, и чёрный дым – самое страшное моё оружие. Крепче стали, острее игл. И чем ближе солнце к закату, тем сильнее я становлюсь. Едва оно пересечёт черту горизонта, силы мои достигнут зенита и пребудут в нём до поздних сумерек. Багряный диск мажет по чёрной земле, и лучи начинают играть на доспехах, на закалённый стали мечей, струиться по белоснежным ангельским перьям – алые, словно кровь. Я смеюсь, и мой смех вплетается в канонаду боя, в проклятия бледнеющих губ, в приказы командиров, в мольбы о помощи. Ангелы. Большинство из них погибнет прежде, чем успеет что-то понять. Второй зенит должен наступить только к полуночи, но до полуночи бой не затягивается. Он оказывается столь же жесток, сколь и скоротечен. Солнце ещё простирает языки позднего зарева на западе, когда Уриил отзывает легионы. В воздух взмывают тысячи огоньков – это все, кто пережил, все, кто ещё способен взлететь. Почти одновременно слышится шорох чёрных крыльев – это демоны спускаются на землю: праздновать победу, зализывать раны. – Быстро мы их на этот раз, – подмигивает мне Вассаго, это тот самый, которого Вельзевул тогда за шкирку вытянул из небытия, он уже снова в строю, снова может держать меч, и на этот раз для него обошлось почти без единой царапины. Но если вслушаться в то, как бесы перекрикиваются между собой после боя — далеко на всем так повезло. Слух невольно зацепился за знакомое, бывшее на губах бесчисленное количество раз, и лишь несколько раз в действительности слетавшее с них. «...где Князь?» «Он с Вельзевулом». «Ранен...» «Кто из них?» О, Дьявол... – Вас! – я снова окликнула его. – Отнеси меня к ним! Вассаго без лишних слов подхватил меня на руки, и взмыл в воздух. Я соскочила с его рук еще до того, как он опустился на землю чуть поодаль от скопления демонов. Ассистенты медицинского корпуса спорили между собой, стоит ли оперировать прямо здесь или сначала нужно перенести в Пандемоиум, где есть все необходимые инструменты. Говорили на повышенных тонах, зыркая друг на друга зло и одновременно беспомощно. Ясно, Вельзевул. – Разойдитесь, – мрачно бросила я, протискиваясь сквозь толпу. С первого взгляда на него понятно было, что оба варианта так себе: транспортировку в чертог ему не перенести, а без неё не выжить. Когда я добралась до Второго Повелителя, тот был уже без сознания, с огромной, почти сквозной дырой в груди. Её перевязали наскоро, но повязка почти мгновенно целиком напиталась кровью. Бледен был, как сама смерть, ни кровинки в губах. Тут или конца ждать или... Я порывисто огляделась по сторонам, стряхивая тянущее ощущение бессилия, и взгляд упал на принёсшего меня сюда бесёнка, все еще стоявщего за спиной. О, да господи, конечно... Не нужно было мучительно искать решение – решение пришло само. Как будто я не поняла что случилось тогда, в лазарете, когда начало биться сердце, которому предначертано было утихнуть навсегда. Не своя, чужая жизнь наполнила его в те два вдоха. И если сейчас у меня получится сделать так же... Но когда мы пытались спасти Вассаго, я была всего несколько часов как поохотившись, сейчас же я не делала этого вот уже несколько дней. И чёрт, неужели здесь не найдётся тех, кому уже не помочь? Чью жизнь я могла бы забрать в обмен на его? Огляделась поспешно: вон лежит чертёнок, чуть поодаль, рана у него почти такая же, но он в сознании ещё. Хорошенький, голубоглазый, и никого с ним рядом уже нет. Медики что могли сделали, а товарищи еще не подоспели. – Помогите другим. Сами знаете, что здесь для вас нет работы, – обратилась негромко к корпусу Вельзевула, склоняясь над раненым демоном. – Лилит! Что ты задумала? – тут же строго окликнул Князь. – Просто доверься мне. Это как переливание крови. Буду долго объяснять — потеряем время. – Уверена, что получится? – снова прилетело мне в спину, заставив вздрогнуть. – Нет! Ничерта я не уверена! Но если ничего не сделать, погибнут оба! Может, у меня совсем ничего не получится, но не попробовать я не могу, – оглянулась на него, мрачного, – Князь... Я возьму на себя ответственность, если что. Мне очень хотелось дать волю эмоциям, подступающей панике, колющей жалости, и если он продолжит с расспросами, я точно сорвусь. Это когда-то была железной, а сейчас мягкая стала, как грязь. – Действуй тогда, – ободрил Дьявол. Я опустилась на колени рядом с демоном. – Не плачь... – ласково убрала волосы у него со лба. – Посмотри на небо. Подёрнутое сумерками, с огоньками звезд, очень красивое. У горизонта зарево догорает багряное, будто кистью нарисовали. Ты посмотри. Он смотрит и едва улыбается. Он смотрит, и я припадаю к его губам. Когда я наконец отстраняюсь, то замечаю, что небо в его глазах отражается каждой звёздочкой. Прости меня, хороший, прости. Спасибо тебе большое. – Быстрее, пожалуйста, – голос Дьявола возвращает меня к жизни, стряхивая последнее оцепенение. – Сейчас, – я склонилась над Вторым повелителем, бережно приподнимая его голову с земли. – Всё будет хорошо. Холодные шершавые губы. Родные. Два вдоха... Вельзевул, пожалуйста- пожалуйста-пожалуйста. Помоги мне. Два вдоха. Дава-а-ай, чёрт тебя подери! Я так привязалась к тебе, как никогда и ни к кому до этого не смела! Не бросай меня сейчас, не бросай! Холодный. Бледный. Горло сдавливают спазмы, пальцы берёт в тиски колючая дрожь. Ты обещал, глупый, держать меня за руку. Ну так вот я здесь – держи. Два вдоха. Нащупываю его холодную ладонь своей такой же, и чувствую, как горячие слёзы текут с моих щёк – на его, и мне не удаётся их удержать, сколько не пытайся. И может быть, поэтому я не сразу понимаю, что он – сжимает мои пальцы в своих. Над нами простирается бескрайнее равнодушное небо Чистилища, усыпанное звёздами, словно бисером. Второй Повелитель дышит так, как будто он только что вынырнул с большой глубины, и самое главное, у него бьётся-бьётся-бьётся сердце. Я тихо кладу голову ему на грудь, и Князь ещё какое-то время не тревожит нас.