Я к тебе на майские приеду

      У железных ворот старого и давно закрытого для новых захоронений кладбища тихо притормозил чёрный джип. Дорогая иномарка значительно отличалась от пары стареньких советских авто, припаркованных неподалёку.       Из джипа, набросив капюшон толстовки, надев чёрные очки и прихватив бутылку водки с букетом из четырёх красных гвоздик, вышел тот, чьё имя долгое время не сходило с первых полос газет — Игорь Соколовский.       Захлопнув дверцу автомобиля, мажор почти незаметно прошёл через старые ворота с облупившейся краской и быстро свернул с главной кладбищенской дороги на невзрачную тропку, которая поросла бурьяном и скрылась от людских глаз средь покосившихся крестов.       Меньше всего Игорю сейчас хотелось быть замеченным: пусть и шумиха вокруг его персоны значительно поутихла, но его всё ещё узнавали. Он часто чувствовал на себе пытливые взгляды прохожих и, что греха таить, почти привык к этой псевдопопулярности: она даже ему немного льстила. Но только не сегодня и только не сейчас. Сегодня, в День Великой Победы, чтить должны точно не его персону.       Соколовский медленно пробирался по заросшей тропе к нужной ему могиле. Под ногами то и дело попадались камни, а ветер, который был в этих местах вечным постояльцем, словно намеренно подгонял его в спину: знал бродяга, что времени у Игоря в обрез, но отменить визит на могилу деда он никак не мог.       Игорь смотрел по сторонам и понимал, что ещё немного — и из глаз просто покатятся слёзы. Многие до сих пор считали его циничным придурком с карманами, полными денег, который о боли и сострадании в жизни ничего не слышал, а вместо души имел пластиковую карту.       Но, увы, всем этим умникам было невдомёк, что душа-то у мажора была и от представшей перед глазами парня картины она сжималась и обливалась слезами. Перед Игорем простирался город могил…       Памятники, кресты, ограды, венки и даты…       Даты на надгробьях: от некоторых из них просто становилось дурно. В могилах за железными оградами навсегда остались подростки, молодые девушки, маленькие дети. Все они многого не успели сделать и увидеть в жизни. Может, кто-то из этих детей, став врачом, спас бы тысячи жизней — но, увы, он навсегда останется улыбающимся ангелом, что глядит с мраморного памятника.       Нет, Игорь уже давно не был циником. Жернова судьбы, что крутятся, не останавливаясь, перемололи в нём почти всю чёрствость и безразличие к людям. Он уже не был циником, он был простым полицейским, который каждый раз, глядя в глаза очередному преступнику, всё пытался понять: почему?       Почему вот он, убив трёх человек, отсидит срок, выйдет на свободу и снова будет есть, пить, дышать воздухом, а семилетняя девочка уже никогда не выйдет за калитку железной ограды?       Памятники, кресты, ограды, венки и даты…       Вот могила, вся усыпанная цветами, а на другой, напротив, лишь одна розочка. На этой мраморный памятник, а на той, что рядом, покосился набок деревянный крест.       А вот здесь совсем заросший холмик с маленьким памятником: странно, он уже не в первый раз проходит мимо этой могилки, и она всё больше зарастает бурьяном. А ведь девочка маленькая, и умерла она всего четыре года назад… Но почему никто не приходит? Неужели никого не осталось?       С болью сглотнув острый ком в горле, Соколовский полез в карман и, перегнувшись через невысокую оградку, аккуратно положил на холмик пару шоколадных конфет.       — Держи, малыш…       Пройдя ещё несколько метров, он увидел, как на могиле, на ограду которой были аккуратно повязаны георгиевские ленты, упал венок. Молодой человек остановился и, подняв его, украдкой взглянул на фото и дату, выбитую на мраморе:       — С праздником! Спасибо за победу! — обронил он, глядя на милую старушку в орденах, что улыбалась с фотографии, и устремился прочь.       Игорь ускорил шаг, чувствуя, как ветер-бродяга пробирает до костей, а к горлу всё сильнее подступает горький комок.       У него ведь почти никого не осталось. Все, кто был ему дорог, теперь лежат в сырой земле, и кладбище он посещает отныне чаще, чем элитные клубы. Однако, несмотря на это, вид покосившихся крестов, железных оград и траурных лент на венках, что развевались на ветру, всё ещё наводил на него ужас и бросал в холодный пот.       Игорь зашагал ещё быстрее и вскоре увидел холмик с красной звездой. Он тихо прошептал:       — Ну, здравствуй, дед… — ветер подхватил этот шёпот и вознёс за облака, к адресату.

…Я к тебе на майские приеду, молча сяду на скамейку и шепну: «Здравствуй, дед… Спасибо за Победу, за меня, за нас, за тишину…».

***

      Соколовский приоткрыл калитку железной ограды, а та в свою очередь скрипнула, будто приветствуя гостя.       «Надо бы, наконец, смазать петли», — мелькнуло в голове мажора.       Сделав шаг, он подошёл ближе и взглядом пробежался по надписи, выбитой на надгробье:       «Соколовский Яков Иванович. 1923–2013».       Игорь положил руку на памятник с красной звездой и простоял так несколько минут. Молча, ни звуком не нарушив эту в прямом смысле могильную тишину. Стих даже проказник-ветер, что ещё минуту назад трепал зелёную листву, давая ему побыть в одиночестве. Летая меж кладбищенских троп, ветер многое перевидал: и мольбы, и слёзы, и проклятия, но одно бродяга знал точно — в такие минуты лучше оставить человека одного — это личное.       Очнувшись, Игорь прищурился, словно яркий свет бил по глазам. На самом деле ему просто показалось, что предательские слёзы всё же потекли из глаз, а он не мог позволить себе плакать в присутствии героя войны.       Соколовский открыл бутылку и, до краёв наполнив гранёный стакан советского образца, из которого дед пил до последних дней, положил сверху ломоть свежего хлеба, за которым специально съездил в «Гастроном» на окраине.       Игорь налил такой же стакан и себе и почти сразу осушил его со словами:       — Ну, дед, за великую победу!

До краёв стакан наполнив «горькой», Сверху положу душистый хлеб. Знаешь, дед, уже скопилось столько… Словно тяжкий камень на душе. Свой стакан гранёный осушая, Оброню в густую тишину: «Знаешь, дед… А жизнь теперь другая. Как случилось это? Не пойму…».

      Стряхнув капли со дна стакана на землю, Соколовский присел на деревянную лавочку и внимательно посмотрел на геройскую звезду, что венчала памятник. Странно, раньше он никогда не думал о том, что звезда неспроста именно красная, а не зелёная или белая. Звезда вся, до краёв, как этот гранёный стакан «горькой», наполнена кровью. Кровью тех, кто пал на той войне. Неважно, от чего умирали эти люди: от голода, пуль или газовых камер, но все они верили, что погибают во имя светлого будущего своих потомков.       Могила деда, как ветерана войны, находилась на возвышенности, и под ногами Игоря сейчас лежал весь «могильный город». Молодой человек, вновь прищурившись, посмотрел куда-то вдаль, и перед ним, словно развеваясь траурной лентой в воздухе, промелькнула вся его недолгая жизнь.       Смерть мамы, которая, как оказалось, вовсе не была случайной. Смерть Леры, которую он искренне хотел спасти, но в последний момент так и не оказался рядом. Отец, что без движения лежал на земле с дыркой от пули в голове. Даня, убитый вместо него по глупой случайности. Вика и её ребёнок, который остался сиротой. И, наконец, Катя, руки которой испачканы кровью её отца, которого Соколовский однажды «назначил» своим врагом и, как оказалось, ошибся.       Весь его недолгий жизненный путь усыпан трупами близких и малознакомых людей, словно он один остался на поле боя среди погибших однополчан.       Игорь вновь оглянулся вокруг.       А вокруг была по-настоящему страшная тишина, могильные холмы да ветер, треплющий траурные ленты. А ведь если подумать и сосчитать все смерти, то вокруг него уже образовалось целое кладбище, и оставалось только надеяться, что оно не разрастётся ещё больше.       Ведь война на самом деле до сих пор продолжается: она идёт здесь и сейчас, и не прекращает проливаться на землю людская кровь. Но если раньше воевали за мир и родину, то за что теперь идёт борьба?       Когда закончится эта война? И кто в ней враг?

Вроде не за худшее радели… Но в пылу решаемых задач, Растеряли, словно не имели, Результат успехов и удач.

      Отныне борьба идёт за материальные блага и власть. Деньги — вот идол современности. И в этой схватке твоим врагом может стать твой брат, друг, сосед, и для этого многого не надо: достаточно иметь машину круче, чем у соседа, и ходить с гаджетом, у которого сзади приклеено кем-то надкусанное яблоко.       Там, где речь идёт о больших деньгах, совесть, честь, порядочность и человечность давно перестали играть какие-то роли. Они просто затерялись в мешках с банкнотами, а дорога к власти залилась чужой кровью. Соколовский теперь это точно знал, ведь однажды ему лишь чудом удалось не стать таким же чудовищем.       Но разве этого хотели те, кто лежит сейчас под этими красными звёздами? Разве за такой мир они сложили свои головы?

Жизнь вокруг кипит! На самом деле Мы живём в совсем другой стране. Знаю, вы не этого хотели, Отдавая жизни в той войне…

      Разве об этом мечтали те, кто месяц держал оборону в Брестской крепости? Почти тридцать дней бравые солдаты не сдавались, находясь там практически без воды. Эти храбрые бойцы первыми разрушили мечту Гитлера стремительно захватить весь Советский Союз.       Разве таким будущее виделось тем, кто с неимоверными усилиями отбросил армию врага от Москвы, заставив большинство расписавшихся в бессилии и отдавших без боя свои страны поверить в уязвимость и сокрушимость Рейха?       Разве на это уповали и в это верили люди, державшие осадный Ленинград, несмотря ни на что?       Блокада Ленинграда продолжалась более восьмисот семидесяти дней: она была признана самой долгой и страшной осадой города в истории человечества. Люди просто гибли от голода и холода в собственных домах. Некоторые из них, уже покрывшись трупными пятнами, так и продолжали лежать в своих кроватях: некоторые от голода съедали своих питомцев, а некоторые, наоборот, прятали домашних любимцев, и те со временем становились похожи на высохшие мумии, как и их хозяева.       Но люди не сдавались, в их душах, несмотря на холод и голод, жила вера. Вера в то, что всё совсем не зря, что это всё — ради победы над врагом. И пусть многим из них так и не довелось увидеть победных салютов и букетов сирени, которую прозвали цветком победы, но, умирая, они верили, что оставляют светлое будущее для тех, кто будет после них.       Разве ради этой страны сложили свои головы футболисты на матче смерти, которые, несмотря на травмы, забивали голы в немецкие ворота, заранее зная, что в случае выигрыша всю команду ждёт расстрел? Они играли насмерть, понимая, что каждый гол в ворота соперника неумолимо приближает их к смерти¹. Они играли ради того, чтобы смотрящие с трибун не растеряли веру и видели, что врага можно победить, пусть даже на футбольном поле.       Именно во имя того, чтобы другие понимали, что враг — не всесилен, в сорок третьем году в одном из лагерей смерти под названием «Собибор» было поднято восстание. Узники бежали не затем, чтобы спасти свои жизни, а затем, чтобы не облегчать задачу нацистам, выбрав смерть от пули в бегстве, а не от газа в душегубке.       И пусть до конца войны дожили всего около полусотни узников, всё было не зря, ибо народ не сдавался без боя, не желая так просто позволять врагу своё уничтожение.       Так почему же мы теперь так часто впадаем в уныние, стоит только тучам на мгновение закрыть от нас солнце? Разве этого хотели те, кто навсегда остался на просёлочных дорогах, в лагерях и на поле боя?

***

      У войны много обличий, звуков, запахов и символов — всего не перечесть. Лица детей, замученных в лагерях смерти, лица вдов и матерей, которым не суждено увидеть мужей и детей.       Громкие звуки, и непонятно, то ли это взрывы тысяч бомб, что были сброшены на землю за годы войны, то ли раскаты победного фейерверка.       Вот слышно, как рыдает женщина: она потеряла на этой проклятой войне всех, кроме племянницы. А вот та же женщина выскочила на лестничную клетку чудом уцелевшего дома в одной сорочке и с пуховым платком в руке. И снова она в слезах.       — По-бе-да! — она растягивает слово по слогам, размахивая платком, словно победным знаменем, а из глаз текут слёзы. Слёзы счастья.       Люди, одетые, кто в чём был, кто-то — вовсе босиком, выбегали на лестничные клетки. Они кричали, плакали, обнимали друг друга — они радовались. В этой радости они были едины — едины, как и все эти годы войны. Если бы не это единство, кто знает, смогли бы они достичь этой великой победы.       Запахи пороха и крови, которыми насквозь пропиталась измученная, истоптанная сапогами земля. На смену пришёл дурманящий запах сирени, запах мая. Запах победы.       Георгиевская лента, красная гвоздика и языки пламени вечного огня.

***

Но судьба сложилась по-иному. Дом. Машина. Цацек мишура… Нынче быть положено «крутому»! В общем… Дед, прости, но мне пора.

      Словно очнувшись ото сна, Игорь встряхнул головой и утёр с щеки нечаянную слезу. Мужчины не плачут, да, но это — не слёзы слабости, а слёзы гордости за предков. Ведь когда-то наши деды сделали всё, чтобы не отдать врагу наши земли, наши жизни и наше будущее. А вот что делать со своим будущим — мы вольны решать сами.       Но, может, ради памяти тех павших, но непобеждённых солдат, ради веры и единства огромной страны стоит сделать всё, чтобы оно было светлым?       Каждый из нас от рождения и до гибели сражается на собственной войне: за жизнь, за любовь, за мечту. Так может, стоит следовать завету героев, упокоившихся под красными звёздами, не сдаваться до последнего вдоха и вести свой бой, даже если осада продолжается не одну сотню дней?       Игорь поднялся со скамейки и вновь наполнил стакан «горькой». Взгляд мажора устремился куда-то в небо, вслед за закатным солнцем. Как-то быстро в этом безмолвии пролетело время, которого было так мало. А, впрочем, так ли это важно?       Но всё же ему вновь пора на его необъявленную войну.       В которой он, несмотря на то, что сейчас ценность заключается в материальном: в домах, машинах и капиталах, больше всего боится пожертвовать людьми, которые остались рядом, а не банкнотами.       — Ну что, дед, мне пора. С победой! — он осушил стакан до дна и тихо добавил: — Я обещаю, не сдамся.       И как-то по инерции поправив красную звезду на памятнике, Игорь аккуратно закрыл калитку и зашагал к кладбищенским воротам, внимательно смотря, как телефон вызывает контакт «Вика Родионова»…

И, как по привычке, поправляя Памятника красную звезду. Ты лежи, а я, дед, пошагаю На свою невнятную войну…