Мотыльки

Где-то далеко-далеко, за всеми этими суетными, шумными городами, старыми деревушками и толпами заброшенных пряничных домиков когда –то давно простирались необъятные леса. Там было спокойно и тихо, только чуть слышно щебетали птицы, будто боясь потревожить непробудный сон здешней природы. Изумрудную траву золотили лучи ласкового солнца. В небе ветер играл с пушинками облаков... А по ночам молчаливая Луна гляделась в прозрачные зеркала озёр. Редко какой человек забредал в эти края. Ведь то были места, от которых люди с каждым веком уходили всё дальше и дальше, считая их серыми, блёклыми, неинтересными. Всё-то в них было изведано, истоптано и исхожено человеческими ногами, всё знал тут человеческий глаз. Всё скучно и предсказуемо, даже взгляд остановить не на чем. Меж тем, эти безмолвные, неинтересные места таили в себе, возможно, больше загадок и странностей, чем манящие зеленоватые глубины океана с несметными сокровищами на дне. Гораздо больше. И одной из таких загадок этих сказочных лесов были удивительные и хрупкие создания, жившие здесь, в самом сердце первозданных густых лесов – мотыльки. Но вовсе не те маленькие невзрачные бабочки, вьющиеся над колким и соблазнительным пламенем свечи темной летней ночью, нет, совсем не они... Внешне мотыльки больше всего походили на самых обыкновенных людей. У них было человеческое тело, руки и ноги, глаза и губы, а в груди билось и бабочкой трепетало горячее человеческое сердце... Поэтому на первый, небрежный и невнимательный взгляд отличить это создание от человека невозможно. Но если присмотреться, можно увидеть, как в такт слабому шепоту ветра дрожат матовые крылья на его спине. Белые, без замысловатых узоров, маленькие и невзрачные, только тончайшая, филигранная сеть жилок расползается по ним. Кожа у них светлее человеческой, она почти что... прозрачная. А глаза – темные, глубокие и невероятно завораживающие. Они словно бы вобрали в себя всю огромную тягучую палитру цветов ночного неба, спрятав в черной глубине широких зрачков россыпь звезд-бликов. Лайт Ягами и Эл Лоулайт были одними из таких мотыльков. Полночь. Робкий полумесяц прячется за кучерявыми облаками, тихо стрекочут в траве сверчки, аккомпанируя медленной и свистящей песне легкокрылого ветра. И вдруг между розовых кустов мелькнула чья-то тень. На цыпочках она прокралась на поляну, в неосторожности топча босыми ногами крошечные спящие фиалки и пушистые одуванчики. Силуэт сливался с деревьями, и казалось, будто он то таял в непроглядной темноте, то появлялся снова, из ничего, и снова таял, и снова появлялся. А Луна будто бы нарочно не бросала на него своей мраморно-белой вуали, прячась за прозрачной завесой облаков. Сделав несколько шагов по тонкой и светлой ленте тропы, силуэт остановился. Один непоседливый луч бледного света скользнул по его лицу, позволяя увидеть большие темные глаза, с любопытством разглядывавшие внизу что-то. Или кого-то. - Лайт-кун? – послышался бубнящий голос неизвестного из полумрака. Он наклонился, ещё более внимательным взглядом рассматривая кого-то. Зарывшись в густую кудлатую траву, на земле лежал парень с медными волосами, мерно посапывая и что-то беззлобно бурча во сне. Он потянулся и зевнул, открывая осоловелые глаза, и улыбка коснулась его бледных губ: - Мм-м?.. А, это ты, Рюдзаки. Доброй ночи. Перед ним стоял юноша с растрепанными чернильными волосами в белой свободной тунике, едва доходившей до середины бедра. Вытаращив свои большие мистически-черные глаза, он наблюдал за сонным мотыльком, так, словно бы видел его первый раз в жизни. - Доброй ночи. - Что ты здесь делаешь? Ты ведь живешь в нескольких милях от этого места, - Ягами ещё раз потянулся, поднимаясь с мягкой травы и пытаясь осторожно разгладить белые, словно бы из батиста сделанные крылья, чуть помявшиеся за время безмятежного сна. - Мне немного одиноко было, только и всего. Теперь в поселении никого не осталось. Все превратились в кусты диких роз, всего за несколько ночей. Там стало так тихо, холодно и неуютно...– пожал плечами брюнет и сложенные крылья на его спине встрепенулись от легкого ветра. – Поэтому я решил прийти к тебе. - И никто не выжил? - Никто. На несколько секунд тишина сковала воздух вокруг них. Ни Эл, ни Лайт не решались произнести что-либо после этих слов. Хоть и внешне мотыльки были похожи на людей, а были всё же между ними незримые отличия. Одно из них – безумно короткий срок жизни, едва превышающий одно лето. Второе – у мотыльков не было возможности возродиться, как у человека, можно сказать, что у них не было бессмертной души. После смерти их душа и тело сливаются и превращаются в развесистый куст диких роз. За несколько часов он вянет и осыпается, медленно обнажая колючий скелет: изогнутые в агонии ветки-руки и увязшие в земле корни-ноги, изуродованное Вечностью тело... И умирая, каждый мотылек знал, что не оставит за собой ничего, кроме блестящей горстки травяного пепла. - Никогда не слышал, чтобы ты жаловался на одиночество, - нервно и звонко засмеялся Ягами. - Лайт-кун. - Да? - Я хочу показать тебе одно место, - на его бледно-розовых губах загорелась робкая, теплая улыбка, - думаю, оно тебе понравится больше, чем рассказы о том, как жутко бродить ночью по аллеям из засохших кустов роз. - Что за место? - Заброшенная человеческая библиотека. Она небольшая, но книг там довольно много. - Так чего же ты ждешь? – рыжий юноша тряхнул кудрями и поднялся на ноги, ожидающе улыбаясь, - Пошли туда скорее.

***

- Ого! Тут действительно так много старых книг... – Лайт дернул Рюдзаки за краешек растянутой туники, увлекая за собой. В темноте едва можно было различить высокие стопки книг, старые потрескавшиеся шкафы и обвалившиеся от тяжести полки. Пыль серым пушистым полотном покрывала всё вокруг. Брюнет громко чихнул, отходя в сторону. – Чего ты встал? Тебе ведь тоже интересны книги, я же знаю. - Да, конечно... Эл застыл. Он завороженными глазами наблюдал за бегающим между нагроможденными друг на дружку стопками книг юношей. Его светлые, теплого медового цвета глаза светились в темноте и сияли, точно бы... крошечные фонарики. - Эй, Рю-юдзаки, - протянул рыжий, наклоняя голову то влево, то вправо, маяча перед глазами Лоулайта. Он уже успел где-то откопать массивную тяжелую книгу в жестком тканевом переплете и сейчас крепко сжимал её в обеих руках, чтобы не выронить, пытаясь поднять её выше и показать приятелю. – Смотри! - Хм. Похоже на старую скучную церковную книгу... Очередное издание Библии, да?.. Почему тебе так нравятся подобные вещи? - скептически пробурчал Эл, теряя всякий интерес к горе бессмысленного текста. - Потому, что иногда в них можно найти что-то полезное и наставляющее на путь истинный, - с какой-то непонятной гордостью произнес парень самым нравоучительным тоном, на который был способен. Он положил книгу на порог, так, чтобы лунный свет падал на страницы, и можно было хоть что-то разобрать в написанном мелким шрифтом тексте. В библиотеке было слишком темно, и можно было разве что с трудом разглядеть на обложке большие выпуклые буквы с колючими краями, ничего больше. Медноволосый поудобней устроился возле книги, быстро бегая глазами по тонким строчкам, что-то тихо нашептывая себе под нос и качая ногами из стороны в сторону. Эл присел рядом и со скукой посмотрел на первые буквы старинного нудного писания. По какой-то необъяснимой причине Лайту нравились все книги, связанные с человеческой религией. Эл же подобное терпеть не мог. Сейчас его интересовали совсем другие вещи... Бледные пальцы сминали края желтоватой страницы книги, то сворачивая, то разворачивая его. Он затаил дыхание и перевел рассеянный взгляд на юношу. Его тонкая рука легла на спину Ягами и прошлась вдоль всего позвоночника, замирая внизу, невесомо поглаживая кожу подушечками пальцев, словно бы боясь разрушить что-то или разбить в этот момент. Рыжий мотылёк вздрогнул и обернулся. - Рюдзаки? Что ты делаешь? - Мне скучно читать церковные книги, ты же знаешь, как я их ненавижу. Поэтому я пытаюсь немного... немного... – он не договорил, пододвигаясь к медноволосому ближе и обнимая его со спины. Сердце в груди подскочило и замерло в этот момент, больно, грозясь в один удар раскрыть и пробить хрупкую грудную клетку. Губы брюнета коснулись обнаженной шеи, даря дрожащий, жгучий поцелуй. - Что?.. Рюдзаки, стой! Не надо, это... Это запрещено, ты же знаешь! – его голос дребезжал, словно стекло, готовое разбиться в любой момент. – Остановись, иначе я... Эл взглянул Лайту в глаза. Он медленно слабел в его руках, зрачки лихорадочно метались из стороны в сторону, тело сотрясала мелкая дрожь. Юноша тихо шикнул и отстранился. - Прости. Мне жаль, что так получилось, - он осторожно дотронулся до того места, где ещё в полумраке неясными очертаниями мерцал влажный след от поцелуя, как дотрагиваются обычно до кровоточащей раны. На несколько минут в библиотеке воцарилось то вечное молчание, что десятки лет до них сковывало это место. Пока шепот Ягами не разорвал его вновь: - Со мной в-всё в порядке. Надеюсь, ты помнишь, почему именно нам нельзя делать этого... Эл кивнул головой, прикусив губу и отводя вспыхнувший ледяным бликом взгляд в сторону. Это была величайшая в мире несправедливость. Это было то, за что он ненавидел Бога на небесах. Он прекрасно помнил это.

«Мотыльки прокляты» «Мотылькам нельзя любить» «Если мотылек хоть раз полюбит, он сгорит от любви, навечно обратившись в куст дикой розы»

- Наша жизнь и без того коротка, Рюдзаки. Мы ведь не люди, хоть и во многом на них похожи. Если мы сделаем это, то сразу же умрем, - он не решался даже произнести эти слова – «полюбим», «любовь». Они были как горящие угли, и их упоминание было чем-то вроде табу в их маленьком мире. Эти слова - знаки неизбежной смерти и вечного забвения. И реальность не шла вразрез со словами. Любовь убивала мотылька моментально. Едва прокравшись в сердце, она сжигала его в мгновение ока, как сжигают и жадно пожирают пламенные клыки огня тонкую белую бумагу. Оставляя после себя лишь пепел, пепел, пепел... Природа создала их настолько слабыми, неспособными на жизнь, и кажется с самого начала своего существования запрограммированными на уничтожение, что один легкий поцелуй становился ожогом, одно неосторожное прикосновение к призрачной коже могло ранить. И что уже говорить о том, насколько больно делать нечто большее. - Я знаю это! – в нетерпении выпалил Эл и захлопнул книгу перед носом юноши, – но... но я больше не могу так. Я на пределе... я... пожалуйста, Лайт... – лихорадочно дыша, он уткнулся в шею мотылька. – Давай сделаем это. Я прошу тебя, – он сжал в своих холодных руках теплые ладони, - Давай исполним наш последний танец. Даже если... - Даже если это будет стоить нам жизни?.. – грустная улыбка искривила его губы. Ягами наблюдал за тем, как в немом ожидании дрожат широкие сапфировые блики в глазах Лоулайта. Зрачки стали ещё шире, и ещё черней, полностью поглощая тончайший серп болотной радужки. «Если для него действительно так важен первый и последний шанс полюбить, то...» - Я согласен.

***

Поцелуй в губы. Страстный, безудержный, тот, который принято считать первым и последним... Каким бы был первый и последний поцелуй в жизни человека? Горячим, сжигающим и несдержанным. От новых ощущений сердце громко-громко стучит в груди. Лайт крепко вцепился в растянутую белую тунику Рюдзаки, медленно стягивая её вниз. Легкая ткань покорно соскальзывает с его плеч и почти моментально падает вниз. Лунный свет несмело касается его обнаженного тела. Лайт обхватил лицо Эл двумя руками, углубляя поцелуй. - М-м... х-ха... – от обжигающего, резкого выдоха в губы на таком небольшом расстоянии брюнет вздрогнул. И эта мелкая дробная дрожь в который раз заставляет медноволосого задуматься о том, как всё-таки хрупки мотыльки, и как сильны люди по сравнению с ними. «Если бы мы были людьми, то это дыхание бы не причиняло нам столько боли и не заставляло сердце вырываться из груди? Или у людей все так же, как и у нас? Но... им даровали возможность любить. Если бы мы были людьми, то это наверняка было бы прекрасно» - подумал он и немного грустно улыбнулся, касаясь кончиками пальцев губ Рюдзаки и поглаживая их. - Ты в порядке? Прости меня, я... это случайно. Больно? Брюнет усмехнулся и покачал головой. - Я не настолько хрупок, чтобы трепетать от одного твоего вздоха и дуновения ветра, Лайт-кун. «Врешь. Все мотыльки такие. Мы дрожим от одного прикосновения ветра, а любовь, близость для нас подобна пламени свечи, которое разгорелось в самом сердце» В темных, подернутых легкой мутной дымкой глазах Эл так и читалось желание не быть настолько хрупким и уязвимым. - Можешь не врать. Я прекрасно всё понимаю, - горько улыбнулся Лайт, прижимаясь к Эл, чувствуя сквозь одежду горячее влажное тело. – Мы ведь оба – проклятые мотыльки. В ответ ему слабо дернулись крылышки Рюдзаки на спине, раскрываясь. Лоулайт прикоснулся губами к его шее, соскальзывая вниз и покрывая грудь юноши легкими поцелуями. Лайт прикусил губу, прижимая Рюдзаки к себе и стараясь не стонать. Даже таких невесомых поцелуев хватало для того, чтобы жар сковал тело, а невыносимое желание помутило глаза. Лоулайт прикоснулся к его соску пальцами, а затем губами, проходя по нему кончиком языка. Руки медленно пробираются под еще не снятую, легкую и свободную рубашку. По спине словно бы пробегает волна тока, когда Ягами чувствует легкие, но невыносимые прикосновения холодных пальцев на... внутренней стороне бедер. Он тут же зажмурился и застонал, утыкаясь в плечо брюнета. - Не надо там... только не там, это слишком, – он зажал руки Эл между бедер, не позволяя двигаться дальше. – Для меня это невыносимо... - Но ведь тебе это нравится, Лайт-кун. Я заметил это ранее. - Может быть и так. Но когда ты так делаешь, мне кажется, что ещё одна секунда – и мое сердце разорв... Ах! Жгучий поцелуй в шею, словно сладкий яд – моментально парализует его дрожащее тело. Он долгий, он и причиняет невыносимую боль, и разносит по всему телу легкую сладость – всё одновременно. Рыжий мотылёк невольно раздвинул ноги, позволяя пальцам двигаться дальше, поднимаясь выше и лаская чувствительную кожу. - Рюдза... не так быстро, н-н... - Успокойся, я осторожно, - Эл положил на его губы свои пальцы. И медноволосый, повинуясь какому-то мимолетному всплеску страсти, коснулся их языком, медленно облизывая, погружая внутрь себя. Слёзы обжигали уголки глаз. Он замутненным взглядом глядел в чернильные глаза Эл. И каждый раз, когда он смотрел на него, сердце сжимало что-то теплое, неосязаемое и неуловимое, какое-то очень приятное чувство, несравнимое ни с чем на свете. Брюнет вытащил скользкие пальцы из него и дотронулся до губ успокаивающим, усыпляющим поцелуем. Его ладони неспешно опустились по спине вниз... и пальцы вошли в горячее нутро. Тут же сжимаясь и дергаясь, Лайт попытался разорвать поцелуй и отстраниться. Но руки бледного мотылька крепко держали его, крепче прижимая к себе. Рубашка задралась вверх чуть ли не полностью. И обнаженные тела соприкоснулись, их больше ничто не разделяло. Их жар сливается в одно, нечто жгучее, непонятное, неудержимое. Манящее, и будто бы всегда прежде желаемое. Возникало непонятное ощущение того, что можно было спокойно тонуть в партнере, утопать в его тепле и крепких объятиях. И ни о чем в этом бренном смертном мире не думать, никогда, никогда... Лишь наслаждаться волнующим чувством, снова и снова, крепче прижимаясь друг к дружке. Кроме этого сладкого ощущения не испытывать ничего, потому, что нет уже вещей прекрасней. - Лайт-кун... – Эл осторожно приподнял подбородок юноши, целуя в губы, проникая внутрь языком. Сердце вырывалось из груди, голова кружилась. Языки соприкоснулись... и словно колючая волна тока пронзила всё тело, заставляя сдавленно стонать в губы друг другу. Жар заполнял изнутри и опалял, заставляя чувствовать себя стеклянным сосудом, хранящим в себе и колючее смертельное пламя свечи. Ещё немного, и его стекло треснет. Рюдзаки вытащил из Ягами пальцы, приставляя к нему твердый член, стараясь как можно более плавно войти внутрь. Одно неосторожное движение, одна ошибка - и от него останется лишь пепел. - А-ааа... - Лайт запрокинул голову, не в силах сдерживать протяжный стон. Эл вошёл внутрь, и он чувствовал его внутри себя, ощущал эту горячую влажную плоть, то сжимая, то разжимая его. Постепенно в его плавных движениях умирает сдержанность и осторожность, толчки становятся резче, чаще, смелее. Вокруг мелькают мелкие, крупные искры, расцветают игольчатые острые вспышки. Огромная белая луна превращается в огромное мохнатое и растекающееся пятно, всё вокруг теряет свои очертания. Расфокусированные глаза едва приоткрыты, в горле пересохло и собственные громкие стоны едва слышны. И из-за всех этих чувств сознание мотыльков становится мутным. Ясно чувствуется лишь одно – пылающее тело партнера, исступленный, рваный поцелуй на губах, сплетенные в одно целое руки, в нежном жесте соприкоснувшиеся подушечки пальцев... - Эл... – голос рассыпался на десятки оборванных и обрезанных звуков, таял. – Я... – влажные, горячие щеки, казалось, становились ещё краснее, ещё ярче расцветал на них румянец. Слова, которые невозможно было произнести в трезвом состоянии, сейчас свободно срывались с языка, - люблю тебя. - Я тоже. Толчки становились ещё чаще, ещё ярче. И даже эта тупая боль больше не чувствовалась, она таяла, испарялась, насыщая воздух вокруг и освобождая тело. Рыжий схватил обеими руками вспотевшую ладонь Лоулайта, касаясь пальцев губами, целуя их, а затем приложил к сердцу. Он опускал его ладонь всё ниже и ниже, пока она не коснулась твердого горячего члена. Медленно он согнул каждый сустав, заставляя пальцы кольцом обхватить каменную плоть. Его рука легла на его руку, и Ягами впился в губы Рюдзаки жарким поцелуем, двигая сложенные вместе ладони вверх и вниз. Он первый не выдержал и с хриплым стоном кончил, прижимаясь к Рюдзаки. Он потерялся и забылся, осев на его плече. Он только слушал прерывистое дыхание брюнета, чувствуя, как его тело в одно мгновение изгибается в сладкой судороге. И тоже ослабевает. Несколько безмятежных, мирных минут могли бы превратиться в вечность. Природа вокруг дышала спокойствием, нежный теплый ветер кружил вокруг, подымая вверх распушенные парашюты лохматых одуванчиков. И они бы, может, отдали всё, чтобы все это продолжалось. Но у мотыльков не было ничего, кроме хрупкого, неспособного любить тела, не менее хрупкой души и пары белых, словно только что выпавший на землю невинный снег, крыльев. Им было нечего отдать. - Рюдзаки... мои ноги, они уже... Я чувствую, как медленно превращаюсь в растение, - тихо прошептал Лайт, утыкаясь в грудь бледного мотылька и падая, не в силах подняться на ноги. Они больше не двигались. И Ягами прекрасно понимал, что это означает. Он ощущал, как его ноги превращаются в ветвистую сеть корней, утопая в земле. Рюдзаки наклонился к нему и рыжий увидел, что его ноги уже овивают тугие колючие стебли. Он подался вперед, крепче прижимаясь к Эл и стараясь вобрать в себя этот внутренний жар, это мучительное и прекрасное соприкосновение тел. Чтобы больше никогда не ощутить его вновь. Он не хотел отпускать его, хоть и знал, что Вечность разорвет их пепелинки на мелкие кусочки. - Ты боишься? - Не знаю. - Знаешь, - прошептал бубнящий голос из темноты, - даже если мы превратимся в цветы после смерти и даже если любовь смертельна для нас... она стоит того. Что бы ты об этом не думал. - Пожалуй, ты прав... – как всегда засмеялся Лайт, стараясь разбавить тягучую атмосферу вокруг легкими перезвонами смеха. Это было как никогда важно сейчас, когда Смерть уже стояла за спиной, держа костлявую руку на плече, ледяным лезвием косы дотрагиваясь до шеи. Ему хотелось остаться навек вот так, в объятиях Эл... Но руки слабели и обвисали, превращаясь в колючие стебли. Сил поднять их не оставалось. В последний момент руки Лоулайта обхватили его, крепко-крепко прижав к себе. И навечно ладони скрылись в стеблях, а вновь сомкнутые в последнюю секунду вместе пальцы утонули в острых шипах. - Эл. - Да? - Ты можешь пообещать мне одну вещь? Если... если так случиться, что мы когда-нибудь станем людьми... то ты непременно найдешь меня. Обещаешь? Брюнет слабо улыбнулся. Какие только бредни не приходят за считанные секунды до того, как умрешь. Ягами с надеждой наблюдал за ним, внимательно всматриваясь в темные глаза. - Обещаю, что найду тебя, Лайт-кун. Ведь возможно, что когда-нибудь... Кто-то сжалится над душами мотыльков и позволит им стать людьми? Позволит возродиться?.. - Спасибо, – с облегчением произнес он, - Как хорошо, что я встретил именно тебя, Рюдзаки... – прошептал Лайт ослабевающим дрожащим голосом. И в последний раз прикоснулся нежным и едва теплым поцелуем к губам Эл, закрывая глаза. Тонкие колючие стебли роз окутали лица, навек утопив две фигуры в море травы. Всего лишь несколько мгновений простояли зеленоватые кусты роз, а затем за несколько мгновений ссохлись и пожелтели. Но среди желтых, безжизненных листьев остались белеть два крошечных, ещё нераскрывшихся розовых бутона, как крылья молочного мотылька, уснувшего среди мертвых стеблей. Как одно целое. Пройдет время, и ленты веков канут в темные бездонные воды Леты... Пепельный травяной снег от кустов ветер разнесет по широким равнинам, отделяя пепелинки друг от друга. Две белых розы упадут в охапку прошлогодних листьев, так никогда и не раскрывшись, а время похоронит их в земле, не оставляя после маленьких существ больше ничего. И всё же... Однажды в мире людей прозвучат звенящие, как роса по утрам в чудесном лесу, слова: - Я нашел тебя, Ягами-кун. ...Как жаль, что и в мире людей этим белым цветам не суждено будет раскрыться.