Закатное море

Его голос, высокий, приятный, завораживающий голос священника, льется и льется, как река, а Блейк зажмуривается и молится Дьяволу. Богу он уже не верит. Он слышит, как отец Лютермилх царапает ногтями двери кабинки, в которой он прячется. Его голос теперь звучит совсем рядом, без труда проникает сквозь тонкую перегородку. Тук. Тук. Тук. Он перебирает пальцами, будто играет на клавишах. Тук. Тук. Тук. – Ну же, Блейк. Позволь мне помочь тебе. Странный звук вырывается у Блейка из горла, похожий на рыдание или, быть может, на вскрик, и пальцы замирают, прекращая выбивать мелодию боли на невидимом пианино. Мертвая тишина. Блейк слышит только свое дыхание и оглушительный стук сердца в ушах. Оставь меня в покое! Уходи! Пожалуйста! Эти слова пляшут в глотке, толкаются в ее стенки, но не слетают с языка. Он их только думает, думает и думает, неизменно повторяя, будто заклинание. Оставь меня в покое. Уходи. Пожалуйста. Первый удар сотрясает дверь кабинки. Судорожно вздохнув, Блейк опускается на пол. Быстрее. Он еще успеет проползти под кабинками. Под вторым ударом задвижка сдается. Блейк дергается, но пальцы смыкаются на его лодыжке. Он пытается брыкаться, но вскоре оказывается прижат к полу, не двинуться. У того, кто его держит, много рук. У Блейка – всего две, которые так легко обездвижить. Блейк даже не может оторвать лица от пола: рука вдавливает его затылок. Затем руки приходят в движение. Блейк чувствует их скользящие прикосновения и содрогается, боится шевельнуться, даже когда хватка ослабевает. Ладони оглаживают его спину, его ребра, его бедра. Одновременно. У Блейка из горла опять вырывается рыдание. Оставь меня в покое. Уходи. Пожалуйста. Он знает, что святой отец слышит его мольбы. Теперь Блейк может даже приподнять голову. Нет, его даже заставляют это сделать: пальцы, погладив его по голове, вцепляются в волосы. – Позволь мне помочь тебе. Шепот раздается у самого уха. Блейк дергается. Руки вновь пригвождают его к полу. – Не усложняй все, Блейк. Я не смогу тебе помочь, если ты будешь так сопротивляться. Паника захлестывает, волна за волной, волна за волной (как кровь, капающая с ее туфель), что-то в нем ломается (как ее шея), что-то очень важное. Он содрогается, горло вновь сводит рыданием, но слез нет, глаза сухие. Руки вновь начинают гладить его, скользят по его спине и плечам, будто успокаивая. – Ты не плохой человек, Блейк. Ты просто запутался. – Нет, пожалуйста... – Но ты не можешь убежать от того, что сделал. Оставь меня в покое. Он чувствует, как руки его поднимают, заставляют сесть, и вот он уже в объятии, крепком, многоруком, паучьем. Уходи. – Позволь мне помочь тебе, Блейк. Ладони скользят по его груди, по животу, по внутренней стороне бедра. Одна ладонь накрывает его пах, тоже гладит, скользит, как змея. – Ты ведь почувствовал возбуждение, когда услышал, как ломается ее шея? Язык обвивается вокруг его горла (как веревка), сжимается. Кончик поднимается к губам, проникает в рот, и Блейк даже не может стиснуть зубы (вкус ее поцелуя), потому что язык слишком толстый, слишком плотный. Он пробивается дальше, в горло (удушье), Блейк дергается, высвобождает руки и вцепляется в язык ногтями, пальцами. Пожалуйста. Блейк почти теряет сознание, когда язык выскальзывает из его горла и из его рук. Запястья сжимают пальцами. Руки богини Кали превращаются в человеческие. Отец Лютермилх снова поет, обняв его, раскачивается, будто баюкая ребенка. Блейк не видит его лица, но голос звучит у самого его уха, дыхание щекочет шею. – Я столкнул ее с лестницы, - шепчет Блейк, задыхаясь. – Боже. Пение замолкает. Отец Лютермилх слушает его с неподдельным интересом. – Нет, я не хотел, я не делал этого, ее шея (сломалась), это не (моя вина), это (не моя вина) моя вина, я столкнул (Джессику) с лестницы, я... Он судорожно вдыхает. – Почему Вы мне помогли? Почему Вы мне помогли нацепить веревку ей на шею и сделать вид, что это было самоубийство? (Позволь мне помочь тебе) Отец Лютермилх вновь начинает петь. (Ты не плохой человек. Ты просто запутался) – Мне нужно спасти (Джессику) Линн, - говорит Блейк. Отец Лютермилх продолжает напевать. Блейк плотно смыкает губы (вспомнив вкус ее поцелуя, когда он почувствовал, что у нее ломается шея). Руки отпускают его запястья, руки свободно скользят по его груди, хотя Блейку кажется, что они в ней копошатся. Песня подходит к концу, но его голос, кажется, все еще продолжает звучать у Блейка в голове, даже после того, как отец Лютермилх замолкает. – Спасибо, Господи, что ты убил этого ребенка, – выдыхает священник ему на ухо. Его ладони останавливаются, приподнимаясь и опускаясь, когда Блейк вдыхает, когда он выдыхает. Вдох, выдох, вдох, выдох. Отец Лютермилх перебирает пальцами, будто играет на клавишах. Тук. Тук. Тук. Приглушенный тканью стук. – Это наш с тобой секрет, Блейк. Я любил ее так же, как ты (ты должен был любить меня), я люблю тебя, я хочу помочь тебе. Это несчастный случай. Здесь нет (твоей вины). Позволь мне (помочь) тебе. Блейк закрывает глаза. Холод плит, холод, холод, и трогают его руки мертвеца. Правильно, он был всего лишь ребенком, священник умирает, никто не может ожидать такого от него. Он думает об этом, но потом вспоминает: отец Лютермилх убил себя сам. Вскрыл вены вдоль, и каждую ночь Блейк видит его кровь, капающую с туфель Джессики. Едва он об этом думает, что-то влажное и омерзительно теплое впитывается в рубашку, стекает на живот, к ремню брюк. Ниже, на промежность, теплое и липкое, теплое и влажное. Блейк сдавленно выдыхает. Возбуждение, такое же липкое, как кровь, рождается под холодными ладонями (мертвеца) отца Лютермилха. Кровь все течет и течет, кажется, ее слишком много для одного человеческого тела. Но он ведь не человек, понимает Блейк. Кровь щекочет ему бедро, колеблется мелким закатным морем. Потом он погружается в нее по пояс. В теплую влагу. Он не понимает даже, когда его собственное семя смешивается с чужой кровью. Его не возбуждала жена. Каждый раз, ложась с ней в постель, он испытывал смутное чувство отвращения к той ее части, (больной ублюдок) которая была у нее между ног. Он говорил ей об этом, он говорил, что не может, не хочет, и она смотрела на него с пониманием, принижающим его достоинство. Сейчас, по грудь в крови, он чувствует удовлетворение и приятную опустошенность. И, когда кровь доходит ему до горла, тихо выдохнув, запрокидывает голову и прижимается затылком к чужому плечу. Теперь он может видеть лицо, помеченное дьявольской меткой. Он может видеть глаза, мертвые, остекленевшие глаза, и отец Лютермилх смотрит на него. А затем целует, проникает холодным, сухим языком в рот. Они целуются, пока совсем не скрываются в закатном море.