before we lose this

Шото не знает, как сбежать от отца, отлично понимая, что практика, какая-никакая, даже если с ублюдком отцом, всё ещё практика. Шото не хочет находиться с ним дольше положенного, но шёл четвёртый час рядом с ним, и Шото выворачивает. Никто никогда не вызывал в нём столько эмоций, что хочется драть рёбра в мясо, лишь бы перестать это ощущать. Кроме. Кроме Мидории. Только рёбра драть не хочется всё равно. У Тодороки всё из крайности в крайность — отец на одной стороне, где хочется спалить всё и его заживо, позволив ненависти взять верх, на другой — Мидория, которого хочется спрятать от мира и не позволить никому его ранить. Крайности иногда приятная вещь, но лишь наполовину, и Тодороки от этого неуютно. Мидории не неуютно, он всегда лезет в чужое дерьмо, даже не догадываясь, что вскрывает гноящиеся раны, но вместо того, чтобы занести заразу, обрабатывает собой — и всё сразу становится хорошо. Может, не сразу, но становится. Шото никогда не признает, что поплёлся в агентство отца только из-за Изуку. Изуку этого тоже знать не нужно, иначе сожрёт себя с потрохами, думая, что виноват в этом. На самом деле он — болеутоляющее, лучше которого ещё не придумали. Тодороки хватает. Отец кричит о каком-то вызове, но телефон в кармане отдаёт вибрацией по бедру, и это странно. Потому что ему никто не пишет, кроме Мидории, но сам Деку на практике в какой-то неизвестной дыре, и это настораживает, заставляя за считанные секунды выудить телефон. Как всегда, в принципе. Вот и повод нашёлся — Изуку не станет просто так вкидывать свои координаты. Значит, там что-то. Что-то происходит, и Мидория не справляется, и ему нужна его помощь, и Тодороки подрывается с места так быстро, что окружающие могли подумать, что его причуда — суперскорость. Он кричит указания отцу, зная, что за это ему влетит после, дома, и уносится на помощь — и слишком страшно опоздать. Он несётся так, что не чувствует от волнения ног и руки хлещут по бёдрам. Там, в этом крошечном закоулке, в котором и развернуться сложно — мешком лежит Иида, преградой на пути к какому-то героишке. И Изуку. Всего в метре от Убийцы Героев, и Тодороки успевает в последнюю секунду снести ледяной волной Пятно. Сердце бьёт по горлу, перед глазами мелькают крошечные белые точки — Шото уверен, что мелкие льдинки его причуды плывут по воздуху, медленно тая, — и он позволяет себе выдохнуть. Успел. Успел, господи, успел. У Ииды бедро в крови. У Изуку крошечная царапина на щеке. Пятну сегодня не уйти. Шото Тодороки устроит так, что он не сможет подняться. Убивать, конечно, не станет, но использует всё, что есть — и ему мало не покажется, потому что нельзя трогать Изуку Мидорию, если у тебя нет специального на то разрешения. У этого хмыря его, конечно же, не оказывается, и он заносит ему обзор ледяной стеной размером с дом, утягивая всех троих за свою спину. Понимает, что один вряд ли справится, потому что в ближнем бою ему не хватает навыков и опыта, а, очевидно, Пятну легче даётся именно это — и Шото от неожиданности дёргается, в последнюю секунду уворачиваясь от летящего в его сторону ножа. Значит, универсал. На его костюме около тридцати ножей, два меча за спиной, и хрен знает сколько ещё всего, что нельзя заметить сразу. Иида с Изуку что-то говорят, но он не обращает на это внимание, пытаясь оттянуть время на подготовку к драке напрямую — Пятно достаточно быстр, чтобы увернуться от его ледяных ближних, сработавших ранее на Ииде, — возводя стену за стеной, уплотняя и утолщая с каждым разом, но лёд всё равно крошится под острыми клинками. Катаны — прикольная штука, если у тебя за спиной, а не в руках того, кто убил сотни. Лицемерный идиот, такой же, на которых охотится сам — воссоздал себе идеал, забыв, что в первую очередь сам должен следовать ему, вот хмырь. Трёп из-за спины отвлекает, хоть Тодороки и не вылавливает ничего полезного на данный момент — и по предплечью к запястью толстыми струями стекает кровь. Почти не больно, но кровь хлещет так, словно в нём её не пять литров, а все сто сорок. К моменту, когда Изуку поднимается и выпрыгивает на Пятно, находящегося в воздухе, у Шото около пятнадцати порезов — на щеке самый крошечный, маленькая царапина, кровь из которой почти не идёт, по одному на боку и бедре, остальные — на руках, и Тодороки облегчённо выдыхает, когда замечает, что особо глубокие порезы не задевают вен. Забавно было бы истечь кровью на миссии по спасению. Очень. Изуку хватает на три минуты, когда нож влетает в щиколотку. Даже если действие причуды кончится, подняться на ноги дастся сложно. Правильно, Пятно не собирается его убивать, потому что Деку как никто заслужил имя героя, но Шото не уверен, что находится в его числе, поэтому предпочитает драться до последнего, раз повезло — или нет, — с группой крови. Он кричит что-то Ииде, отлично понимая, что тот не поднимется, отвечает на "Извини, Тодороки" Мидории согласным кивком и выпускает столпы огня в ледяной броне — и даже это, чёрт дери, ему не помогает. Руки сложно поднимаются, Иида с тем героишком всё ещё лежат, не способные пошевелить даже пальцем — лучше бы и языком тоже, потому что болтовня, бессмысленная в данный момент болтовня — Тодороки слышит голос Изуку и не может прекратить слушать, потому что хочет быть уверенным, что тот всё ещё жив и всё ещё тут, — отвлекает настолько, что он пропускает около десятка атак. Порезы испещряют всё тело, костюм местами идёт дырами, но он не думает об этом — и о том, что асфальт под ним уже бурый, и лёд с правой стороны местами окрашивается в красный, тоже. Иида поднимается на ноги, собираясь моментально ускориться, как в другое бедро влетает очередной нож — на этот раз так глубоко, что видна лишь рукоятка, и Тодороки поднимает такой огонь, что всё живое напросто сгорело бы в нём дотла, но Пятно уворачивается, и обугливаются лишь стены переулка. Ещё несколько минут, надеется он, и профи будут здесь, им просто нужно потянуть время. Иида ругается сквозь стиснутые зубы, и Тодороки понимает — тот навряд ли поднимется ещё раз, потому что теперь оба бедра изранены, — и Шото просто надеется, что он разумен, чтобы помолчать пару минут, потому что это действительно отвлекает. — Эй, Тодороки-кун, отвлеки его, а я зайду сзади, — Изуку, всё ещё лежащий на асфальте, еле заметно шевелит пальцем, и Тодороки принимает это за сигнал — сейчас. Он выжимает из себя тот максимум, который доступен ему при использовании двух причуд одновременно на данный момент, и у Пятна немного подгорают волосы — задел? — и незаметный силуэт Мидории резко возникает из-за его спины. Тодороки позволяет себе подумать, что всё, это наконец закончится, но Пятно оборачивается так резко, что, кажется, даже не понимает, кто на него нападает — и лезвие катаны прячется под костюмом Мидории. Кровь. Её. Стало. Ещё. Больше. Кровь. Снова кровь. Тодороки реагирует столь быстро, что успевает заморозить внешнюю часть клинка и переломать её ударом — пока Пятно не вытянул из тела Мидории лезвие. Опоздай он на секунду, и, возможно, его было бы не спасти, и эта мысль скребёт в мозгах, скребёт-скребёт так, что руки начинают трястись, но он подхватывает Мидорию — с куском клинка в животе, — и плавно опускает на асфальт. Всё или ничего. Теперь нет категории "дождаться про", теперь есть "стой или он умрёт". И он стоит. Прикрывает собственным телом Изуку, и всевозможные ножи-мечи изрезают его в рубашку в полосочку. Больнобольнобольно, но за спиной лежит Мидория, которому срочно нужна помощь, и Шото перестаёт думать о профессиональной этике — проводит двойную атаку с лицевой и задней стороны, сковывая Пятно во льдах. Плевать, что обморожение, плевать. — Эй, Деку... Деку, ты слышишь меня? Тот третьесортный героишка наконец соизволил подняться на ноги, и Тодороки ему не завидует — из-за его слабости трое учеников Юэй пострадали так, что потребуется госпитализация всех троих. Единственное, что он может сделать — поднять Ииду на руки, вытаскивая на свет в переулок, куда сбегаются профи, которые вечно опаздывают. Всесильный бы не опоздал. Деку бы не опоздал. — Изуку? Тодороки подхватывает окровавленными руками тело Мидории за плечи, аккуратно устраивая спиной на собственных коленях. Проводит ладонями по лицу, надеясь хоть на какую-то реакцию — тот даже не дёргается. — Ну же, мы победили. Изуку. Шото не хочет проверять, дышит ли тот. Не хочет убеждаться в том, что он мёртв. Но послушно опускает голову, прикладывая ухо к чужим губам, и ничего не чувствует. Пока ищет пальцами сонную на шее, медленно скользит губами по чужому лицу, перепачканному в крови, и надеется, что всё обойдётся. За спиной становится слишком жарко. — Это всё из-за того, что я слаб. Изуку. Изуку, не бросай нас, мы победили, слышишь? Не бросай меня. Изуку не шевелится. Не моргает. Не отвечает. — Не смей меня бросать, слышишь? Мы ещё должны были надрать задницу моему папаше. За спиной становится очень жарко. Тодороки догадывается, что это. Кто это. Но не оборачивается. У Изуку лицо холодное, и левой рукой он кое-как скользит по его щекам в попытке согреть, пока правой... Живой. Изуку, мать его, живой. Сонная кое-как отдаёт стуком под пальцами, почти леденя своими короткими импульсами, но он жив, и, значит, он не проиграл. Он старается поднять его так, чтобы не пришлось травмировать живот ещё больше — лезвие всё ещё торчит из него, и Тодороки знает, что его нельзя вытаскивать, иначе тот потеряет ещё больше крови. Вне переулка копится народ вокруг трёх машин скорой помощи, и Тодороки, невзирая на крики отца, собственноручно укладывает Изуку на носилки, залезая с ним в одну машину. У него уже кружится голова от потери крови, и шевелиться слишком сложно, и он укладывается лбом на край носилок, багряными ладонями хватая чужую.