связь, что кусает огнем

      Джагхед прекрасно помнит тот день, когда на его руке появилась метка — едва ли видимая и не особо красивая, больше схожая на родимое пятно, но никак не на метку родственной души. Это происходит на его тринадцатый день рождения, который он по обыкновению проводит в компании Арчи на лучших местах в кинотеатре и с большим ведром попкорна. В этот день они смотрят Гремлинов и обсуждают фильм громко — в зале кроме них никого.       Это происходит почти под окончание фильма; кожа на руке, чуть выше запястья, просто горит огнем, словно выжигая имя — код его соулмейта — под собой. Джагхед тогда охает и хватается за больное место, а Эндрюс растерянно хлопает глазами и запоздало спрашивает о том, все ли в порядке. Боль проходит внезапно и Джагхед кивает, хмурясь и возвращая внимание просмотру лишь спустя долгие минуты.       Понимание того, кем является его соулмейт, к Джагхеду приходит спустя год. На дворе лето и Джаг из окна трейлера смотрит на то, как мать развешивает белье, зажав губами прищепку. Он растягивается на столешнице, прячет лицо в сгибе локтя и думает подойти к матери с терзающим его вопросом. С недавних пор его метка, не тревожащая с самого ее появления, горит и чешется почти постоянно.       — Странно, что ты здесь, — когда женщина возвращается с пустым тазиком в руках, её низкий голос нарушает тишину трейлера,— я думала, вы с Арчи не расстаетесь.       — Он гуляет с Дебби, — Джаг говорит, отмахиваясь, но все равно чувствует досаду, ведь и впрямь планировал провести этот день в компании друга. — Мам, можно у тебя спросить кое-что?       — Конечно, дорогой, — она опирается бедром о край стола и смотрит на сына пристально.       — Это по поводу метки, — Джагхед прикусывает губу и касается пальцами кожи, где едва различимый полукруг с одной завитушкой, — она почти постоянно болит, раньше такого не было и я не знаю, хорошо это или плохо.       — Это нормально, — поправляя темные кудри, говорит она, — так бывает, когда твоя родственная душа совершает ошибку. Когда влюбляется, целует кого-то другого. Вашей связи больно и она трещит, передавая эту боль тебе.       — А избавиться от этого как-то можно? Чтобы не болело?       — Не поговорив со своим соулмейтом никак нельзя, — женщина протягивает руку и касается темных волос сына, выбивающихся из-под шапки, — Ты ведь знаешь, кто это — твоя родственная душа?       Джагхед не знает; никогда над этим не задумывался, считая, что вероятность встретить свою половину у него минимальная, особенно в этом городе. Оттого на вопрос матери он качает головой и позволяет себе, наконец, погрузиться в размышления.       — Вы должны быть знакомы. Метка активируется после появления не сразу, лишь с появлением в твоей жизни родственной души.       — Моя активировалась сразу, — шепчет себе под нос одними губами, вспоминая день в кинотеатре с Арчи, когда руку обдало болью огненной, кусающей и ранящей.       Понимание того, кто его соулмейт, приходит к Джагхеду в этот летний день; с матерью, чьи руки пахнут порошком и свежестью, и с этой саднящей болью под кожей, что впитывается в вены.       Последующий год проходит как в туманной дымке для Джагхеда Джонса; постоянное присутствие Арчи рядом позволяет дышать полной грудью, словно без него ничего не имеет значения. Джаг проводит в его компании почти все свои дни, думает о том, что тот его соулмейт, и влюбляется. Возможность свалить свои чувства на метку, оправдать их тем, что они вызваны связью, Джагхед даже не рассматривает — знает, что ложь.       Любить Арчи оказывается для Джонса совсем не болезненно, почти так же волшебно, как и должно быть; с продолжительными взглядами и теплыми улыбками. Он прочно загоняет Эндрюса себе под кожу, привыкает к нему и к этой новой любви и полностью стирает себя, не решаясь заговорить с лучшим другом на эту тему.       Арчи светит ярче солнца, распыляет себя почти на всех и о метках не задумывается, потому что у самого никогда не жжется и не болит, потому что Джагхед едва ли может думать о ком-то другом.       Проходит время, и они планируют поездку на день независимости, которая не состоится. Арчи резко меняет планы, а Джагхед проводит эту ночь четвертого июля в Драйв-Инн, стискивая зубы и терпя боль в руке дикую, почти необузданную. Эта боль преследует и позже, зачастую ночью, не давая Джонсу спать. Метка горит и болезненным огнём разносится почти по всей руке, сжигает изнутри, и Джагхед почти воет, кусая подушку и не зная, что делать. Такие ночи он переживает в ванной комнате, держа руку под ледяными струями воды, чтобы остудить, чтобы хоть как-то избавиться. Он сидит до тех пор, пока пальцы не начинают неметь, а боль не становится привычной, и, заворачиваясь после в одеяло, скулит побитой собакой, потому что опустошён на максимум.       Они ссорятся из-за сорванных планов и плохого настроения Джонса, из-за болезненного натяжения их связи и отдаляются со скоростью света, слишком быстро для Джагхеда, которому приходится заново учиться дышать. Между ними рушится все слишком просто, и восстанавливать никто не торопится, хотя хочется, и не хватает обоим.       Они мирятся скоро; со щенячьим взглядом Арчи и робкой улыбкой Джага, для которого Эндрюс как свежий глоток воздуха. Они налаживают все вновь за ужином у Попса после игры и с долгим разговором пока вместе идут по дороге домой. Джагхед думает, что у них вновь как и прежде, но все равно ничего не выходит — Арчи продолжает встречи с учительницей, раня и калеча метку на руке Джонса.       Арчи раз за разом причиняет боль Джагхеду несказанную — рука горит огнем до локтя и хочется завыть, но страшно даже шевельнуться, лежа ночами в постели. Эндрюс встречается с Валери чуть меньше недели и Джаг терпит все это с трудом. Матери больше рядом нет и на звонки она отвечает все реже, оттого и совета спросить ему просто не у кого.       Идея поцеловать Бетти приходит внезапно, отчасти из-за того, что та слишком много говорит, но основной причиной все же является уже знакомая саднящая боль в руке, волнами щекотливых мурашек разносящаяся по венам. Хочется отвлечься, попытаться сделать так же больно, попытаться сделать хоть что-нибудь, но Бетти на поцелуй не реагирует — она знает, что не он её соулмейт.       Окончание этого дня Джагхед проводит в кафе У Попса с раскрытым ноутбуком и лицом, спрятанным в ладонях. Думать о том, сколько ошибок сегодня совершил, помогает, почти спасает, почти уводит от мыслей об Арчи. Он сидит с остывшей чашкой кофе, любезно протянутой Попом Тейтом ещё вначале вечера и думает о том, чтобы, наконец, поговорить с Арчи. Сейчас больно настолько, что мысль, чтобы продолжать скрывать их связь кажется абсурдной, но все же лучшей — вновь терять Эндрюса не хочется никак.       Все получается само собой в тот день, когда Арчи приглашает жить к себе, узнавая обо всех проблемах, что сейчас окружают Джонса. Джагхед соглашается с трудом на это предложение, но от близости Эндрюса закипает и говорит с Арчи на протяжении всей ночи, чувствуя спокойствие и бешеный стук сердца в груди. Момент для разговора о том, что они родственные души, идеальный, но Джаг все равно молчит и скрывает.       У них все хорошо, но на новость о том, что между Джагхедом и Бетти что-то есть, Эндрюс все равно реагирует остро, почти болезненно. Джаг видит это, но значения не придаёт — Арчи все ещё с Валери, и питать надежд на то, что может оказаться взаимно нет смысла.       В первый раз метка у Арчи Эндрюса горит настолько, что причиняет боль как раз на день рождения Джонса. Все уже покинули дом, и задержалась лишь одна Вероника, у которой проблем больше, чем туфель, и которая кажется сейчас таким верным выбором. Они разговаривают по душам и переходят к поцелуям слишком легко, будто так и должно было быть. Они целуются и боль от метки, что на изгибе шеи Эндрюса, разносится волнами, щекочет поначалу, разрастаясь в бушующее пламя, что сжигает. Арчи охает, отстраняется от Лодж и хватается за шею — больно настолько, что хочется вцепиться и выдрать с кожей. Болело и раньше, но никогда настолько сильно.       Вероника смотрит на него пристально, вмиг соскальзывая с колен и возвращаясь на своё место на диване. Она смотрит так, будто ей известно все на свете, но Арчи спрашивать ни о чем не хочет; просто сидит и зажимает ладонью метку на шее, уже не колющую болью.       — Может, вам стоит поговорить?       — О чем ты?       Лодж молчит около нескольких секунд, которые растягиваются для Арчи в долгие минуты, почти часы. Возможно, она выжидает, готовя для него нечто грандиозное, или же просто подбирает правильные слова, но ожиданием мучает все равно.       — С твоим соулмейтом, — наконец произносит она и не происходит ровным счётом ничего — разговор о родственных душах был последним, о чем думал Эндрюс. — Вы ведь знакомы, раз ты это чувствуешь. Это кто-то из знакомых? Это Бетти?       Арчи думает, что в какой-то степени Лодж права и это и правда может быть Бетти, но он просто знает, что это не она. С ней рядом нет чувства, будто все внутренности переворачиваются, будто сердце подскакивает к самому горлу. Арчи думает, что это могла бы быть Бетти, потому, что боли начались с тех пор, как она стала встречаться с Джагхедом, но он знает, что это не она.       Он откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза, тяжело вздыхая. Остатки алкоголя ещё дурманят разум и развязываются язык, и внезапно, кажется, что рассказать можно все что угодно.       — Это не Бетти, — он выдыхает и косится на Ви, которая слушает внимательно, впитывая каждое слово словно губка.       — То есть, ты знаешь, — она будто загорается, придвигаясь ближе и перекидывая волосы через плечо, — кто же это?       — Я думал, что это могла бы быть ты, — Арчи потирает щеку и уже сомневается в том, что заводить весь этот разговор было верной идеей, но отступать уже поздно и последнюю свою догадку он выкладывает так, словно сдается, — но это Джагхед.       Она удивленно вскидывает брови и втягивается в интересующую её тему с легкостью; словно они не целовались с минуту назад, а говорят уже больше часа.       — Ты уверен, что это он?       — Процентов на восемьдесят точно.       Арчи преувеличивает; столь прочной уверенности в нем нет, и Джагхеда как соулмейта он рассматривает лишь по той причине, что хочется таковым его рассматривать. Арчи хочется, чтобы Джонс оказался половиной, потому что иначе просто не может и не должно быть, потому что ревность почти сжигает дотла, как и опаляет болью кожу, когда видит Джагхеда вместе с Бетти. Арчи тушит пожары ревностные в самом зачатке, когда только появляется мысль о них, и в полной мере осознаёт то, в какой яме оказался, именно сейчас, пока говорит с Вероникой по душам.       — Думаешь, он знает? — Ви облизывает губы и опускает взгляд на свои колени — её собственная метка все еще не активирована, чему она рада, ведь выбор не ограничивается на одном человеке.       — Джаг умный, — вздох Арчи, откинувшегося на спинку сидения и устремившего взгляд в потолок, возвращает из мыслей, — не удивлюсь, если он догадался обо всем этом еще вначале.       — Может, стоит поговорить с ним?       Арчи думает, что стоит, но не решается все равно; откладывает этот разговор все дальше. Он молчит, но сгорает от желания поднять эту тему с тех самых пор, как Джагхед переехал к нему, как понял, что смотрит на давнего друга иначе, как едва ли может собраться с мыслями, когда тот ближе, чем обычно. Он погружается в мысли глубже, почти тонет в них, набираясь уверенности, но все равно даже не пытаясь.       Утро наступает с тяжелой головой и с сухостью в горле, с неторопливыми шагами вверх по лестнице. Арчи просыпается на матрасе Джагхеда с назойливым лучом солнца, что бьет в глаза на протяжении уже последних десяти минут. Переворачиваясь на бок и дотягиваясь до телефона, Эндрюс не сразу замечает оперевшегося на дверной косяк гостя.       — Я смотрю, вы отлично повеселились, — улыбка Джонса почти натуральная и едва проснувшийся Арчи подвоха в ней не видит. — Значит, ты и Вероника?       Вопрос сбивает с толку и напоминает вчерашний их разговор с Лодж сразу же, едва ли не окунает с головой в него. Хочется тут же возразить, потому что под кожей звенит о том, чтобы Джагхед не думал, даже не подозревал этого.       — Где ты был всю ночь? — Арчи уходит от темы почти мастерски и, поднимаясь на ноги, смотрит на друга внимательно. — Мы с Вероникой ждали, когда ты вернёшься; хотели извиниться за испорченный день рождения.       На самом деле извиниться хотел лишь он, Арчи, как и ждал почти всю ночь возвращения Джагхеда он один. Уверенность в том, что время для разговора неизбежно подошло, тает медленно, почти ускользает сквозь пальцы. Он думает о том, что вчерашние уколы боли были терпимы, почти уже и забылись, оттого и мысль, что Джаг ночевал явно не с Бетти, обойдясь лишь парой поцелуев с ней, успокаивает. Размышляя об этом, Эндрюс старается игнорировать тот факт, сколько раз сам причинял своему соулмейту боль, целуя и касаясь других людей, и потому никогда не винит Джагхеда.       — У Попса была ночная акция — все, что я заказывал, было за счёт заведения.       Джаг улыбается, плюхаясь на кровать, и в лучах утреннего солнца выглядит слишком ярким и тёплым, таким домашним и нужным, что Арчи не может удержаться и тянет к нему руку, касаясь запястья. О том, где у Джонса находится невзрачная метка, Арчи знает — видел, как тот зажимал её порою, — и потому касается чуть ниже, словно подготавливая к этому их обоих.       Джагхед на прикосновение вздрагивает, хмурится, но руку не убирает. Ему хочется проверить и убедиться в своих догадках, в своей долгой трёхлетней вере, что именно Арчи Эндрюс его родственная душа. Хочется, чтобы тот коснулся его метки, и можно было, наконец, почувствовать уже облегчение и дикий кувырок, словно проезжаешь петлю на горках.       Все именно так и происходит; Арчи пальцами медленно ведёт по коже, дальше от запястья и все ближе к розоватому полукругу с завитком в виде крохотной Р. Он смотрит пристально, переводя взгляд с руки Джагхеда на его лицо, и чувствует, как у самого сердце уже зашкаливает, почти заходится в бешеном ритме.       — Арчи… — у Джонса ком в горле и пальцы немеют, и хочется пошутить насчёт этой медлительности, но слова не идут и растворяются, забываются.       Джагхед понятия не имеет, каково это — касаться метки своего соулмейта, ощущать его прикосновения на своей собственной, но Арчи, который без сомнения тот самый, который половина, сбивает все одним движением. Он тянется вперед, приподнимается, опираясь одной рукой о колено Джонса, пальцами второй все еще кружа по краю метки, и целует.       Ощущения крышесносные, потому что пальцы Арчи оглаживают метку мягко, а губы касаются настойчиво и Джагхеду нечем дышать. Он хватается руками за обнаженные плечи Эндрюса, ускользая от прикосновения и переводя дыхание, едва отстранившись от губ лучшего друга. Все ощущения, что навалились с прикосновением к метке и этим едва ли обдуманным поцелуем, перекрывают воздух и продолжают колотить сердце.       — Джаг, — Арчи горячим дыханием шепчет по чужим губам, ладонью водит по спине и лбом прислоняется ко лбу, — ты ведь знал об этом, да?       Джагхед знал об их связи с четырнадцати лет, смирялся с ней и любил ее так же, как любил Арчи — каждую минуту каждого дня все больше, как бы больно не было. Джагхед не скрывает этого и кивает, потому что молчать больше нужды нет, — все карты раскрыты.       — Стоило сказать об этом, знаешь, — у Эндрюса голос с хрипотцой и ладони дико горячие и Джаг позволяет себе мысль о том, что возможно это не сон и все происходит на самом деле.       Дверь внизу хлопает и голос Фреда разносится по первому этажу, оповещая о возвращении и давая Джагхеду понять, что и впрямь не спит, потому что Арчи все ещё держит в объятиях и улыбается глупо.       Джагхед Джонс прекрасно помнит день, когда на его руке появилась метка. Он помнит каждый укол боли, разрастающийся пожаром под кожей и каждое сорванное дыхание от случайного или же намеренного касания к плечу Эндрюса. Он запоминает и этот момент тоже — прикосновение Арчи к его отметине едва ощутимые и вызывающие ураган в душе, и напористый поцелуй, что как бальзамом к израненному сердцу.       Джагхед Джонс запоминает все, что связано с его меткой, потому что важнее едва ли что-то есть.