path from the sorrow

our way to redemption

«Мин Юнги умер. Я убил его». Юнги тихо смеется. Строчка в блокноте небрежно, как будто в каком-то порыве зачеркнута, затем обведена и зачеркнута опять — уже увереннее, несколькими штрихами — так, что сразу и не разберешь, что написано, даже. Юнги аккуратно обводит надпись заново, потому что она и правда звучит хорошо, и, откладывая блокнот в сторону, улыбается, смотря на стену. Взгляд чуть выше подними — и окно и виднеющиеся сквозь него многоэтажки, которые он почему-то очень любит. И улыбка Юнги становится шире, потому что ему, чтобы Юнги убить, хотя бы в это самое окно выпрыгнуть надо. Юнги поднимается с пола и забирается на подоконник с ногами, случайно задевая и сбрасывая на пол диски — оказывается перед Шугой. Ноги и ленивые взгляды переплетаются, пока Шуга обратно в окно не косится. На улице серо-голубое небо — цвета лака для ногтей на ногах Юнги и нежное, как разбавленные краски, которые Юнги едва не скидывает с подоконника. Шуга не любит в такие моменты с Юнги взглядами пересекаться: тот смотрит — словно вспоминать заставляет все те моменты, когда Шуга желал, чтобы он исчезнул. Это не так на самом деле: Юнги простил давно, и взгляд у него обычный, но винить себя, убеждая в обратном, Шуге гораздо проще. Убить Юнги — себя — оказалось гораздо сложнее, чем представлялось. Шуга к нему слишком привязан, любит его где-то глубоко внутри (хотя для Юнги — понятно и открыто) и отказаться от него кажется совсем невозможным. Шуги без Юнги бы не было, а вот Юнги без Шуги — запросто, и Шуга это прекрасно знает. Юнги пальцами по лодыжке Шуги водит, оставляя синие следы краски, и, бормоча мысли, просит Шугу записывать. Шуга листает блокнот, который валяется с красками рядом — у них вообще везде блокноты валяются — и, найдя чистую страницу, тянется за ручкой. Когда Юнги заканчивает, на домах напротив — красная тень, их словно поглощающая, и Юнги жалеет, что заката с их стороны не видно. В мире остается только два цвета: кроваво-красный, умирающий и горький, чем-то напоминающий свет прожекторов на сцене, и темно-синий, покрывающий собственные пальцы и ноги Шуги и напоминающий синий кафель полуколющей где-то в воспоминаниях чужой ванной. Юнги водит пальцами по синей воде, наполняющей их ванну, и, поднимая ладонь, смотрит, как с пальцев капли воды и краски стекают. Он наблюдает за отражением Шуги в воде и, поднося пальцы совсем близко к лицу, смотрит сквозь них на него. Шуга взгляд с воды, где вдвоем отражены, поднимает, и рука Юнги устало вниз падает, словно барьер, их разделяющий. Шуга вперед, к Юнги, тянется, придвигаясь ближе, и целует мокрую шею, чувствуя, как с собственных влажных волос капли стекают. Юнги глаза закрывает, по-прежнему видя и чувствуя не оставляющую его синюю воду и Шугу. Юнги резко дергается и случайно кран рукой задевает. Кисть тут же начинает болеть, и Юнги вздрагивает от неожиданной боли и холодной воды. В какой-то момент ему кажется, он задыхается: становится трудно дышать, и вода уже за край ванны льется, и Юнги в ней и касаниях Шуги тонет. Юнги Шугу наизусть знает. Знает, что он не отражение, не копия — он такой же на самом деле, и он это Юнги, а Юнги — это он, и любят-ненавидят они друг друга, как себя, одинаково. Себя Юнги любить полностью не может, ненавидеть — тоже, и остается любить больше жизни Шугу. Шуга его искренне ненавидеть пытался (а что остается?), вот только не получилось. Шуга хотел бы его ненавидеть — Юнги, отражающего все то, что Шуга в себе признать боится, все, что пришлось прятать ото всех и от себя в первую очередь и что всегда напоминало о себе, когда Шуга пытался забыться, — но всего лишь небольшая капля любви к себе ему не дает. Он Юнги ненавидит — ненавидит любить — но любит все же. У Юнги по-другому: ему не нужны рамки, ограничивающие Шугу и им же и придуманные, и открыться себе о себе он боится чуть меньше, чему Шуга в глубине души завидует немного. Каплю совсем на самом деле — но все-таки. Шуга откровенности боится — даже с самим собой — а Юнги боится быть обманутым — миром, собой, Шугой, и почему-то два последних гораздо важнее и страшнее первого. Юнги, чтобы себя понять, наизнанку готов вывернуться, чтобы уловить хоть что-нибудь, но вместо этого наизнанку Шуга выворачивается. Он скрытный и сложный, открытый и понятный, и Юнги вполне достаточно. Он узнает себя в отражениях Шуги, в его взгляде и строчках, им зачеркнутых и Юнги дописанных, и находит себя в неожиданных и предсказуемых словах и жестах. Шуга — такой же. Ловит себя в Юнги и удержать пытается, нащупывая где-то желание быть и быть с Юнги рядом. Шуга пытался отказаться — от себя, от Юнги, но все равно возвращался: от себя разве убежишь? Юнги шлепает босыми ногами по мокрому полу ванной до валяющихся на полке сигарет и зажигалки — Шуга и не помнит, кто из них их туда положил — и затягивается прямо в комнате, садясь на бортик ванны. Сигарета как-то слишком быстро тушится о раковину — хотя бы не о руки, как раньше — и Юнги на Шугу, забравшего тут же сигареты, пялится. У Шуги пальцы дрожат, пока он сигарету зажечь пытается, и в итоге передает зажигалку Юнги, касаясь его пальцев своими. Юнги дергается, потому что холодно, но сигарету все-таки зажигает и аккуратно отдает обратно. Он чувствует, как свободной рукой Шуга по его спине водит, оставляя влажные холодные следы обычно теплыми пальцами. Если бы Юнги сейчас умер, он умер бы счастливым — насколько это возможно — и жалел бы разве что о годах, потраченных впустую: на ненависть и причинение боли и Шуге, и себе. И, если бы пришлось пройти все заново, пережить разрушение всего внутри, добровольное и привычное, слабость и отчаянный поиск себя, который казался совершенно бесполезным, глупым и ненужным и который постепенно вел Юнги к этому моменту — к моменту, когда путь примирения с собой и принятия заканчивается, когда Шуга догоняет его и уже касается пальцами, Юнги бы продержался еще хоть миллионы раз, зная, что это приведет его к тому, что здесь и сейчас. Если бы Юнги попросили ответить честно, Юнги бы сказал, что счастлив, что продержался. Юнги счастлив. in darkness you showed me what hope is