Король

      Лангерманн облокотился на стену гнилого деревянного домишки и перевел дыхание. С каждым разом вдыхать и выдыхать воздух становилось все тяжелее, кислород как будто сам отказывался поступать в легкие и обеспечивать оператору жизнедеятельность организма. При этом у него уже достаточно продолжительное время кружилась и раскалывалась голова. Блейка трясло не то от пробравшего все его тело холода, не то от страха, разбавленного периодическими приступами паники.       Он с опаской глянул в экранчик камеры, на мгновение врубил ночной режим и тут же выключил с целью не израсходовать последнюю батарейку непозволительно быстро. В округе тем временем было все относительно спокойно — местный Господ наверняка позволил журналисту небольшую передышку.       — Б-блять, как же больно... — сквозь стиснутые до скрипа зубы прорычал Лангерманн, выставляя на лунный свет свои наспех забинтованные окровавленные ладони. — Ублюдк-ки... больные.       Он зацепил камеру за ремень и дрожащими пальцами принялся аккуратно разматывать бинт на левой руке. Марлевая ткань постоянно обрывалась и липла к запекшейся черной крови, так что в итоге парню пришлось оставить эту идею и просто обмотать зияющую дыру от гвоздя еще одним слоем рыхлой ткани. Повязка на месте ранения сразу же покраснела; кровотечение, судя по этому, еще не остановилось, что и пугало оператора. Меньше всего в момент жаркой погони от очередного воцерковленного ему хотелось бы упасть в обморок от потери крови.       Так же перебинтовал он и правую ладонь. Сжав кулаки и болезненно промычав что-то нечленораздельное, он неохотно вышел из-за дома, вновь подняв на уровень лица подругу-камеру. Осмотрелся в поисках возможного прохода дальше.       — Так. — внезапно громко произнес журналист и тут же выматерился на несколько тонов ниже: каждый лишний звук в этих местах обязательно карался, причем очень болезненно. — Шахты... Там еретики держат Линн. Спасти ее... Джессика, я иду.       Лангерманн продолжил путь, по сути, в никуда. Пробираясь сквозь режущую листву кустарников, высокую мокрую траву и низкие заборчики из колючей проволоки, оператор испуганно реагировал на каждый звук, раздающийся вблизи. Нервы уже были ни к черту, а после каждого нового шага все навязчивее становилось желание припасть к земле и зарыдать. Но нужно было спасать любимую жену Джессику... или Линн... Кто они?       — Он здесь! — выкрикнул некто позади, и Блейк забыл, как дышать. — Он здесь!       Журналист глухо закричал и понесся изо всех оставшихся сил. На ту же колючую проволоку было уже совершенно наплевать, Лангерманн обдирал об нее ткань джинсов, кожу на ногах и руках, но вообще не чувствовал никакой боли. Адреналин пульсировал в крови в избытке, оператор маневрировал между природными препятствиями, как мог, пока не вышел на ровную протоптанную тропу. Это позволило ему бежать еще быстрее; сзади слышались грузные шаги и тяжелое дыхание недруга, Блейк же старался отгородиться от посторонних шумов, поставив перед собой одну-единственную цель — пережить эту погоню.       Впереди вдруг вырос высокий деревянный забор. По привычке парень начал бегать глазами понизу, надеясь найти подкоп или щель, но ничего подобного не обнаружил. Зато здесь стояла пустая бочка, в которую он, не задумываясь, забрался с разбега и сразу притаился. Стук сердца отдавался в ушах так громко, что он точно был уверен: услышат все.       Прошла минута (ему казалось, полчаса минимум), но никто так и не пришел. Лангерманну от сиюминутного приступа радости захотелось ржать, и он тихонько захихикал. Однако настроение его переменилось в полную противоположность, когда что-то сильное схватило его за плечо и резко вытащило наружу.       — Попался, отец Дьявола! — с презрением прокричал верующий, замахнувшись на парня рукой с гигантским тесаком. — Ты не посмеешь осквернить нашу святую землю своим грешным семенем...       Блейк зажмурился и выставил руки вперед, ловя себя на удручающей мысли, что последняя фраза, которую он услышал в жизни, как-то связана с ненавистью к его же сперме.       — Не трогай Непорочного. — раздался странно-спокойный голос непонятно откуда, заставивший оператора дернуться и распахнуть глаза в изумлении.       Сбоку от них в женском одеянии стоял высокий мужчина, буравящий воцерковленного деревенщину строгим и властным взглядом. Тот на это ошалел еще сильнее и взрыкнул:       — Еретик! Еретик! Предатель! — и, яростно откинув Лангерманна, рефлекторно кинулся с тесаком на «еретика».       Считанные секунды — и голова верующего уже летела отдельно от его тела. А ведь человек в платье был тощим и казался таким слабым, но сил у него оказалось хоть отбавляй.       Оператор часто и неглубоко задышал, невольно отползая назад. Он готов был снова пуститься в бегство, но высокий мужчина к этому времени уже перевел на него внимание и в два шага оказался над Блейком, а после прихватил его за затылок.       — Непорочный... куда ты убегаешь? Я желаю тебе только добра. — мягким голосом проворковал Вэл, нежно, но быстро переворачивая журналиста на спину и крепко держа его за руки, чтобы Лангерманн не вырвался.       В какой-то момент тот полностью перестал сопротивляться, стоило только внимательней вглядеться в лицо еретика. Он узнал его.       — Боже, господи... Где Линн, урод?! — заорал оператор на всю округу, задергавшись в железной хватке Вэла с новой силой. Того, впрочем, порадовала эта воодушевленность.       — Тихо, мой милый, не кричи так, ты привлечешь к нам лишнее внимание. — продолжил томно мурлыкать предводитель еретиков. Затем он перехватил конечности журналиста в одну руку и пальцами другой прикоснулся к его почти гладкой коже на лице. — Мать порочного ребенка в надежном месте, можешь за нее не волноваться.       — От...отведи меня к ней! Сейчас же! — не переставал надрываться Блейк, в котором уже просто кипели ярость и ненависть ко всем вокруг, и их нужно было выплеснуть. Чудак в платье не представлял для него явной угрозы, но оператор хотел хоть на нем отыграться и выпустить пар.       — Как скажешь. — Вэл улыбнулся и поднял оператора на ноги. Он был выше Лангерманна на две головы минимум, если не больше. — Я отведу тебя, Непорочный. Мы тебя все ждали.       Блейк замер: интуиция всеми способами намекала ему на какой-то подвох. В следующую же секунду еретик прижал к его лицу ткань с очень резким и незнакомым запахом; что было после этого, оператор не помнил.       — Непорочный... во-о-от он! Во-о-от... — шептал чей-то тонкий, хриплый голосок над самым ухом Блейка, постепенно возвращающегося в сознание. Спустя некоторое время сориентировавшись, где низ, а где верх, он обнаружил себя на старой провонявшей дерьмом и кровью кровати.       Вокруг восседало и пристально наблюдало за ним несколько сгорбившихся пораженных, один из которых даже попробовал его потрогать, на что журналист не побоялся ударить наглеца по руке. Еретик болезненно зашипел (видимо, «чума» сделала его кожу слишком чувствительной) и отпрянул от гостя.       — Все бы вы так реагировали. — тихо пробурчал Лангерманн, сразу вспоминая старуху с крестом, что не раз норовила отбить ему все тем же крестом яичко-другое.       — Отец Вэл! — громко позвал предводителя еретиков второй пораженный, что заставило оператора напрячься. — Он проснулся!       Ни с того ни с сего прихвостни вышеупомянутого Вэла вскочили и, подхватив Блейка под мышки, куда-то резво его потащили. Он даже не стал сопротивляться — все равно в этом не было никакого смысла.       В помещении, куда его перенесли, значительно увеличилось число источников света в виде фонарей и скромных костерков, разбросанных по всему периметру. Более-менее освещенная обстановка дала понять Лангерманну, что он находился в чем-то вроде пещеры. Или шахты?       Его осенило:       — Где Линн?!       Он снова стал рваться на свободу, однако еретики, будучи сильнее уставшего и голодного человека, легко сдержали кратковременный натиск.       — Я же сказал тебе, мать в безопасности. — откуда ни возьмись вышел Вэл и одарил Блейка теплым, достаточно добродушным для этого ужасного места взглядом. Только вот журналисту от этой теплоты легче ничуть не стало. — Но ты здесь. Как же я рад, что им не удалось поймать тебя. Может, ты и вправду оказался здесь не случайно?       Мужчина в женском одеянии подошел к оператору вплотную, и тот даже учуял странноватый, щекотливый аромат, отходивший от еретика. Почему этот человек выглядел и пах именно так, Лангерманн и думать не хотел.       Пораженные с восхищенными, будто бы несдержанными вздохами расползлись в стороны. Их предводитель нежно положил руки на бока журналиста и приблизился к его лицу своим; Блейк почувствовал на себе чужое дыхание, а Вэл, в свою очередь, приставил большой палец к плотно закрытому рту гостя, оттягивая его нижнюю губу и в нетерпении прикусывая собственную.       — Да-а, Непорочный... Это про тебя. — предводитель еретиков быстро лизнул щеку оператора и томно рассмеялся, и тот приложил много усилий, чтобы никак на это не отреагировать. — Молодое тело, чистая кожа. Твое семя спасет эту землю.       — Правда? — пытаясь звучать не слишком саркастично, поинтересовался Блейк. Если у этого трансвестита все плохо с головой, а это определенно так, общаться с ним нужно соответствующе. Наверное. — А мне все пока говорили, что, наоборот, обречет на вечные страдания или вроде того.       Вэл нахмурился и очертил пальцем контур мягких губ журналиста. Очень хотелось его поцеловать, но еще рано.       — Не слушай этих христиан. Они называют еретиками нас, хотя сами не следуют воле Божьей. — предводитель отступников постепенно повышал голос, осознавая, что злость и обида на отца Нота заполняет все его нутро. — Бог хочет, чтобы мы любили друг друга, но они этого не понимают. Каждый видит мир по-своему... Тебе нравится, как я выгляжу?       Вэл выпрямился и расправил грязный окровавленный подол платья, даже немного покрутившись. Журналист не знал точно, что ему следует отвечать, и неуверенно кивнул, сглатывая подступивший к горлу ком. Еретик посчитал это как признак симпатии к своей персоне и обрадовался.       — Ох, я счастлив, что смог впечатлить тебя... Но это все из-за отца Салливана. Он говорит, что мужчина не может вожделеть к мужчине, утверждает, что это приравнивается к отступничеству. Но ведь мы таковы, кем являемся. — он снова наклонился к Лангерманну и на сей раз жестко схватил его за подбородок, вынуждая заглянуть себе в глаза. — Если мужчина не может любить мужчину, — он стал сжимать пальцы второй руки на шее оператора, — то... тогда это позволительно женщине? Королеве? Королеве еретиков, приверженцев истинной веры? Пораженных.       Как только Блейк начал реалистично демонстрировать задыхающегося человека с медленно закатывающимися глазными яблоками, Вэл неохотно ослабил хватку. Он дал журналисту несколько секунд для того, чтобы отдышаться, и повалил его на землю, хватаясь рукой за ремень джинсов.       — Ты будешь моим Королем? — вдохновенно спросил предводитель еретиков, с легкостью игнорируя всякие старания Лангерманна вырваться. — Они не знают тебя, не любят тебя... Пожалуйста, позволь мне освятить этих бедолаг твоим семенем.       — А-а... о чем ты вообще гов-воришь, что тебе от мен-ня надо?.. — журналист уставился на Вэла изумленными глазами и всем телом вжался в ледяной каменный пол. Он предпринял попытку скинуть загребущую конечность отступника со своего паха, но, видимо, этим только усилил интерес к данной области.       Вэл возбужденно вздохнул и одним рывком стянул с оператора и джинсы, и белье, при этом ему не понадобилось расстегнуть ни одной пуговицы. Блейк запаниковал, еле сдерживая крик, и с возникшим на лице живым ужасом стал наблюдать за действиями еретика. Последний же опустился на колени и, без труда разведя ноги журналиста, нагнулся к его члену и втянул характерный вязкий запах. Выглядел он после этого более чем удовлетворенным.       — Да, мой Король... Сегодня выльется святое семя и оживит эту прогорклую землю!       Пораженные, как будто им на ментальном уровне была дана команда, вновь собрались вокруг них и помогли своему предводителю полностью раздеться. Блейк пытался не смотреть на происходящий, мягко выражаясь, трэш, однако один из больных тыкал пальцами в его веки и не позволял закрыть глаза. Худощавое, израненное многочисленными порезами тело Вэла невольно внушало жалость к этому человеку, но куда больше просто-напросто отталкивало.       — Подайте облик Королевы! — велел еретик, и через полминуты в его руках уже лежало странное полотно, сильно испачканное глиной, кровью и субстанциями совсем неизвестного происхождения.       Охвативший оператора ужас в совокупности с жутким отвращением заставил его утратить одновременно дар речи и возможность осуществлять какие-либо телодвижения. Он просто застыл, неосознанно наблюдая за тем, как Вэл увлеченно натягивает на себя вышеназванный «облик», коим оказалась, мать ее, женская кожа. Складки расправлялись на его теле, неожиданно возникли маленькая обвисшая грудь и «растянутые» широкие бедра, а твердая глина потрескалась на месте сгибов, попадав на землю. Предводитель еретиков самодовольно ухмыльнулся, проводя руками по обновленной коже и окончательно разглаживая все неровности. Он повернулся к Блейку спиной и как бы невзначай нагнулся, демонстрируя круглые ягодицы и, что самое интересное, вторичные половые признаки женщины. Только в этот момент журналист вышел из состояния шока и, обомлев еще сильнее, не выдержал, проорав буквально во все горло:       — Ты больной урод!!       Пораженные замерли, и Вэл тоже. Он напряженно сжал кулаки и нарочито медленно развернулся к Лангерманну передом, резко переменившись в лице. Если до этого на его физиономии еще проскальзывало хорошее отношение к журналисту, то сейчас там была заметно лишь бескрайняя злость. Злость на самого себя за то, что еретик не смог угодить Королю. Он это исправит. Ведь не может же гость быть не тем?       — Это было... очень грубо. — стараясь подбирать выражения, сказал предводитель отступников. — Я не хочу огорчать тебя, но и тебе тоже не следовало огорчать меня.       Блейк и слова в оправдание не успел сказать — его щека по ощущениям в следующую же секунду загорелась; на ней остался ярко-розовый след от пятерни Вэла. Лангерманну показалось, что у него попутно случилось сотрясение степени этак второй.       — Посмотрим, примешь ли ты мое предложение через некоторое время. Я понял, ты еще просто не готов ввиду отсутствия жизненного опыта. Не волнуйся, Непорочный, я могу это принять... ненадолго.       — Чего?.. — переспросил ошарашенный журналист, но его лицо вдруг накрыла грязная когтистая рука пораженного, после чего его снова потащили в неизвестном направлении, не вздумав вернуть хотя бы трусы. — Стойте... подождите!       Оператору стало страшно от незнания того, что его ждет, в этот миг почему-то очень сильно захотелось быть рядом с Вэлом, исключительно в лице которого он видел потенциального защитника, которому не все равно. Хотелось вернуться к нему, извиниться, сказать, что его «облик» прекрасен, да поздно; Блейка все волокли и волокли, а дорога становилась темнее, плюс ко всему, кто-то особо умный догадался отобрать у него очки. Журналист дрожал от пробирающей лихорадки и тихо ныл:       — Нет, Джесс... Линн...       Вскоре воздух значительно посвежел, а он почувствовал под собой влажную мягкую землю. Его бросили, и Лангерманн уткнулся лбом в траву, ненавидяще всхлипнув: было печально признавать, что крыша ехала быстро и под откос. Еретики встали поодаль от него.       За несколько часов, проведенных у входа в шахты с чертовыми безумцами, Блейк был полностью истощен морально. Они промыли ему мозг своими бессвязными, постоянно повторяющимися разговорами и подробными описаниями того, что они сделают с ребенком Дьявола. Журналист старался игнорировать их, но немногим позднее внутри сознания Блейка заговорил его собственный голос, что в точности стал повторять фразы пораженных.       Стоит ли упоминать, что его, к тому же, изнасиловали и не один раз? Лангерманн все равно не почувствовал это. Все физические страдания отошли на второй план после того, как он начал всерьез размышлять о Господе, своем столь могущественном семени и прочей ерунде, навязанной еретиками.       — Пожалуйста, прекратите... — оператор попытался сжать онемевшие пальцы и отползти, но попытку эту нельзя назвать больно удачной. Сил не осталось никаких. — Хватит!..       — Непорочный Отец просит прекратить. — захрипел прихвостень Вэла. — Прекратить?       — Рано! Он до сих пор не готов принять Королеву!       Блейку потребовалось напрячь мозги, дабы вспомнить, что подразумевалось под этим «Королева». Он настолько зверски устал, что готов был отдаться на раскрепощение любому, лишь бы условия его существования улучшились совсем на чуть-чуть. Нужно было отметить, что он даже обрадовался, когда подумал о Вэле.       — Нет, — простонал оператор сквозь сжатые зубы, — я готов... Я готов! Я хочу принять ее дар...       Пораженные переглянулись. Они не могли определить, насколько одуревший журналист был правдив и искренен, однако им все же не терпелось, когда же, цитируя Вэла, «прольется его семя и освятит больную землю». Несчастные верили в своего рода исцеление. Поэтому они без лишних слов подняли обессиленного Лангерманна и понесли обратно в логово еретиков.       — О, — многообещающе протянул предводитель отступников, только завидев на горизонте своего некоронованного Короля и похотливо улыбнувшись, — вот и ты.       Пораженные поставили Блейка на колени перед Вэлом и мигом ретировались, хотя очень хотели присутствовать на процессе «коронации».       — Ну что, начнем все с начала? — глава еретиков, заметив ответный кивок журналиста, ласково подобрал его под колени и спину, как невесту, и направился с ним на самый освещенный участок пещеры.       Там он уложил гостя на кровать, настоящую мягкую кровать и сам присел с краю. Вэл видел, как Блейк трясется от холода, и без промедления поинтересовался:       — Можно я тебя согрею?       — Конечно... — оператор, честно говоря, был рад. Если не обращать внимание на уродливый кожаный наряд еретика, с ним Лангерманн чувствовал себя в относительной безопасности. От безысходности он начал откровенно верить, что Вэл его любит.       Отступник добро улыбнулся и аккуратно лег на Блейка, прикрыв бедрами обнаженный пах последнего и обняв его. Затем Вэл забрался длинными руками под куртку оператора, нежно оглаживая грудь, бока и живот; он ощутил, как дыхание журналиста вскоре нормализовалось, а сердцебиение стало реже. Робко заглянул в глаза Лангерманну — они были прикрыты веками, и сам он казался ничем не стесненным, готовым к любому воздействию.       Тогда Вэл, неосознанно прикусив губу, сунул ладони под рубашку Блейка. Он мог опасаться, что тому такой жест вновь не понравится, но оператор ничего не сказал. Только тяжело выдохнул и вздрогнул, когда предводитель отступников случайно задел обломанным ногтем чувствительный сосок. Ради эксперимента он сделал это еще раз, из-за чего Лангерманн даже слегка выгнул спину, и удивился такой интересной реакции.       — Я люблю тебя. — с чувством промурлыкал еретик и нагнулся к лицу оператора за поцелуем. Даже не пришлось прикладывать усилия, чтобы раскрыть Блейку рот и заставить его впустить в себя язык, так как он сделал это сам, чему Вэл не мог не порадоваться.       Журналист на секунду прервал поцелуй:       — Я тебя тоже. — говорить, в общем-то, было больше нечего. Времяпровождению с пораженными он предпочитал присутствие главы еретиков.       И Вэл засосал его с новой силой, решив взять Блейка за руку, но этот порыв оказался встречен болезненным стоном. Он посмотрел, что не так, и заметил окровавленные повязки на кистях гостя. Он, кажется, знал, что это значило.       — Прибили к кресту? — тихо спросил еретик. — Ненормальные, помешанные на греховной вере.       — Да... — согласился Блейк, на подсознательном уровне прижимаясь к Вэлу всем телом. Абсурдно, что рядом с человеком, одетым в женскую кожу, он чувствовал себя защищенным от агрессивных воцерковленных, старухи с крестом и урода Лэрда. При прочих равных предводитель отступников обладал очень даже приятной внешностью.       Внезапно журналист прервал череду мыслей и резко задержал дыхание. Рука Вэла, уже спустившаяся ниже живота, стала оглаживать кое-что другое. Лангерманн уставился на него несколько недоуменно, на что еретик засмеялся.       — Тебе нравится? — глава отступников надавил большим пальцем на головку, спустился к основанию и вернулся обратно на верх.       Журналист натужно запыхтел и вцепился пальцами в матрас. Тело говорило ему, что выпуск изрядно накопившегося напряжения был необходим, но это не отменяло того, что было ужасно стыдно.       — Да, но... — оператор вскрикнул, когда кулак Вэла сжался. — Черт!       Предводителю отступников такая реакция более чем нравилась. Он хотел вызвать ее еще раз, посему повторил свои действия, так сильно возбудившие Блейка. Может, ему причудилось, но журналист даже начал поскуливать, уже без зазрения совести толкаясь в руку Вэла. Еретик усмехнулся, восторженно наблюдая, как Лангерманн дрожит не от холода, а от острых ощущений, как протяжно стонет, тяжело вздыхает и скрипит зубами.       — Да прольется семя, — произнес Вэл, беря в руку стеклянный сосуд (пожалуй, это была единственная чистая вещь во всей пустыне), — и освятит грязную землю...       Он сделал еще несколько поступательных движений и вовремя подставил сосуд, когда журналист кончил. Вэл оценивающе осмотрел немалое содержимое сосуда и медленно перевел взгляд на Блейка, по щекам которого стекали прозрачные слезы.       — Мой Король. — с гордостью произнес еретик и накрыл журналиста старым пыльным одеялом, даже не обратив внимание на его рыдания.       — Л-линн... — шепнул оператор, прежде чем вырубиться; силы полностью покинули его, и он ничего не мог с этим поделать. Организм теперь нуждался в крепком сне.       Будто бы зная, что все уже закончилось, к ним подбежал один из прихвостней Вэла. Он дрожащими ручонками забрал наполненный почти доверху сосуд, отблагодарил Отца и удалился, фанатично повторяя:       — Да пребудет исцеление, исцеление, исцеление семенем, да пребудет исцеление...       Теперь Лангерманн не сможет покинуть свое королевство.