Нет худа без добра

28 ноября – Уф, – от изнеможения Эффи падает в кожаное кресло. – Наконец-то, – женщина откидывается на спинку стула, сложив руки в замок на груди. – Конечно, здорово, что выставка прошла на «ура», но последние сутки были сумасшедшими. У меня нет сил. За семнадцать дней я потеряла четыре килограмма. – Зато теперь можешь позволить себе съесть пару-тройку лишних пирожных, – целую её в щеку. – Эффи, ты мой ангел-хранитель. Не представляю, чтобы я делал без тебя. И как ты всё помнишь? – Годы тренировок, мой мальчик, – она театрально поднимает руку вверх и томно закатывает глаза. – И планшет с расписанием, где по минутам расписаны все мероприятия. Ах, – вздыхает, покачивая головой. – Но с пирожными ты придумал замечательно, по твоей милости на мне висят все платья. – Хочешь, я позвоню Порции? Она как раз заканчивает новую коллекцию, – мисс Бряк кривится и звонит в колокольчик. – Не стоит, два платья из «Миража» для меня уже забронированы, – молодой официант в длинном белом фартуке появляется незамедлительно.– Тирамису и слоеные трубочки с белковым кремом, пожалуйста, – говорит она. – А пока хоть отъемся, – не проходит и пары минут, как заказанное лакомство появляется перед ней. – Ммм, – произносит Эффи, откусив кусочек. – Это божественно, но всё же твои в тысячу раз вкуснее. – Приезжай в Двенадцатый, и я испеку для тебя целую тонну. – Вот закончится неделя Высокой Моды, – отправляет в рот ещё один кусочек, – и приеду. А ты не забывай работать. На тебе целых две картины для Порции. – Про Порцию я никогда не забуду. – Приеду после Рождества, – говорит она, отставляя пустую тарелку, – и погляжу на твою жену, – печальный вздох. – Ума не приложу, как ты мог в такое вляпаться? – Эффи, – хмурюсь, – я рассказал тебе о своей свадьбе не от желания похвастаться, а чтобы ты смогла сдержать журналистов. – Я сделаю всё, что будет в моих силах, но надежды мало. Через пару недель новость о разрыве помолвки с Делли Картрайт просочится в прессу, и они накинуться на тебя как стервятники. А когда узнают, что ты женился на другой… – Поэтому мне особенно важно, чтобы их не занесло в Дистрикт-12. Пообещай им пресс-конференцию летом. – Ох, Пит, ты вьёшь из меня веревки. Если бы я не знала тебя тринадцатилетним мальчиком и не питала к тебе материнской любви, – она щиплет меня за щёку. – Поезд отправляется завтра в 7:00, такси придет в 6:30. Твоя квартира расположена недалеко от вокзала, да и пробок в это время не наблюдается. Билет во втором ящике стола в паспорте. Мэри уже должна была собрать все вещи. Врача начну подыскивать завтра. Подарки для твоих родителей приготовила, и, если бы ты больше рассказал о своей Китнисс, то и для неё что-нибудь подобрала. – Боюсь, она не оценит твоей заботы. Платья и косметика – не её стихия. – Может, тогда книги? Президент Сноу недавно выпустил сборник своих цитат. – Это тоже не подойдёт. – Чем же она тебя увлекла? – вздыхает мисс Бряк. – Надеюсь, не беременностью. – Нет, – пожимаю её руку на прощанье, – Не этим. Ладно, давай прощаться, Эффи. Не провожай меня завтра. Выспись – ты заслужила. – Правда? – веселеет на глазах и грозит мне наманикюренным пальчиком. – Позвони, как доедешь, иначе, я буду волноваться. – Пока, – мы целуемся на прощание, и Эффи выходит из огромного помещения, стены которого увешаны портретами, пейзажами и натюрмортами. Большая часть уже снята, завтра по богатым домам разойдётся еще несколько картин. Мэри записала около десятка новых заказов. Что ж голодным художником мне не быть… – Мистер Мелларк, – робкая голубоглазая брюнетка с молочного цвета кожей стеснительно хлопает ресницами у двери, – такси уже прибыло. Мисс Бряк сказала, что Вы едете домой. – Спасибо, Мэри, одну минуту. Мне нужно позвонить домой: потом будет совсем поздно. Сегодня я пропустил назначенный час. Уже девять, обычно я всегда держал слово, звоня ровно в восемь. В первый день моя жена не захотела поднять трубку – пришлось будоражить Хеймитча и слушать нефильтрованную ругань. Назавтра мне ответила Прим, сказав, что всё хорошо, и пожелала приятных снов. Исходя из этого, я сделал вывод, что девочка временно поселилась с Китнисс. Новость порадовала меня, по крайней мере, о моей жене есть кому позаботиться: с сестрой ей будет не так одиноко. Следующие две недели разговор с Примроуз повторялся до мелочей, со мной всегда разговаривала она: Китнисс ни разу и не подошла к телефону. Что ж, надеюсь, они ещё не спят. Набираю привычный номер, три секунды слушаю гудки и… – Здравствуй, Пит, – ласковый голос свояченицы оттеняется небольшими помехами на другом конце провода. – Привет, Прим. Как дела? – Нормально. Мы смотрим телевизор. Лютик поцарапал обои на кухне, ему почему-то захотелось играть. Я нашла в кладовке нераспечатанный рулон и всё подклеила. Не сердись на него. – Я не сержусь. Сегодня был последний день выставки. Завтра утром я выезжаю в Дистрикт-12. Послезавтра вечером буду дома. – Чудесно, – голос почему-то тускнеет. – Мы будем тебя ждать. – Спокойной ночи, Прим. – Спокойной ночи. – Мистер Мелларк, – Мэри кусает губы. Ей тоже хочется домой. – До свидания, – вешаю трубку. – Мэри, возьмите, – передаю ей конверт с деньгами за проделанную работу. – Спасибо, – принимая деньги, девушка краснеет. – Отдыхайте, мистер Мелларк. Теперь начинается совершенно другое время. – Да, – соглашаюсь я. – Совершенно другое. *** Поезд медленно сбавляет скорость, тормозя на перроне. Я не спеша продвигаюсь к выходу, толкая вперед чемодан. Окидываю взглядом знакомый пейзаж за окнами и замечаю, что в Двенадцатом уже наступила зима. Снег припорошил большую часть платформы, которую рабочие, одетые в кожаные куртки цвета маренго, старательно чистят большими лопатами. Легкий морозец заставляет меня ежиться, втыкая в кожу несколько сотен тонких иголок. Нужно было надеть теплую куртку, я и забыл каким суровым бывает климат в Дистрикте-12. Поднимаю воротник и спускаюсь со ступенек. У вокзала шумит немногочисленная толпа. Люди пришли принимать товары из Капитолия. Больше всего на свете среди встречающих мне хочется увидеть серьезное смугловатое лицо Китнисс. Но её нет, зато у самого края, прижавшись спинами к стене вокзала, стоят мои родители. Мама в шерстяной шапке и ореховой доходящей до середины бедра шубке, папа в наглухо застёгнутом сером пуховике. – Здравствуй, сын, – отец пожимает мне руку и хлопает по плечу, мама встаёт на цыпочки и целует в щёку. – Как доехал? – на удивление ласково спрашивает она. – Хорошо. Как дела у вас? Как пекарня? – Работает, – улыбаясь, отвечает мама. – Заказов много. Пришлось нанять новых рабочих. Одно беспокоит – зима в этом году наступила рано, поэтому хлеб быстро остывает, пока курьер разносит его по домам. – Вам нужна еще одна машина? – догадываюсь я. – Не нужна, – подчеркнуто резко отвечает папа. – Зима даже в Дистрикте-12 невечна. Раньше справлялись и сейчас обойдёмся. – Знаешь, что, – мама кидает в сторону папы сердитый взгляд, – Останься сегодня у нас. Попьем чаю, поговорим. Я приготовила твою любимую курицу. Как прошла выставка? Много картин удалось продать? – Эффи – восхитительный агент. Она всё сделала, как надо, поэтому в убытке я не остался. – Здорово. Я так горжусь тобой, − отчего-то в груди теплеет. – Да спроси ты уже напрямик, – папа повышает голос, словно теряет терпение. Зачем ходить вокруг да около? Вот оно что. Тихо разливающаяся по душе радость склеивается в бесформенный чёрный комок, и мне вновь становится холодно. – Что ты хотела? – чувствую, как меняется мой голос. Фальшь заслуживает одной лишь грубости. – Ты видел Рая? – Нет, – внутри просыпается разъяренное животное. – И встретиться не пытался. Не переживай: Эффи сказала, что у него всё хорошо. Пьёт, гуляет, проматывает заработанные отцом деньги. – От него нет вестей уже три недели, – мама отворачивается и глотает слезы, а я ловлю себя на мысли, что мне ни капельки её не жалко. – Позвонит, когда деньги закончатся, – делаю шаг вперёд. – Прости, папа. Зайду завтра, сегодня я жутко устал. Хочу поспать и переодеться. – Хорошо, – отец обнимает меня за плечи. – Приходи. Я проповедывал Китнисс два раза в неделю, приносил ей хлеб. Она молчала. – Она сейчас редко с кем разговаривает, – хмурюсь я, мама же поджимает губы, обдумывая что бы сказать. Почему-то мне хочется, чтобы она была просто искренней. – До завтра, – поворачиваю чемодан, переступая через рельсы, следуя знакомой дорожкой. ‒ Пит, ‒ оглядываюсь, в маминых глазах поблёскивают слезы. ‒ Приди обязательно. Курица и я будем тебя ждать. ‒ Хорошо, ‒ машу ей рукой, потирая перчаткой висок. Неужели она пришла не только ради скорейших новостей о Рае? С самой свадьбы не звонила, что вдруг изменилось? ‒ Мистер Мелларк, здравствуйте! ‒ хихикая, произносит худощавая девушка с тёмными волосами, выглядывающими из-под малинового берета. ‒ Здравствуйте, ‒ удивленно отвечаю я, пытаясь признать в ней знакомую. ‒ Вы меня не узнаете? Я постоянный клиент пекарни Ваших родителей, там пекут восхитительный хлеб. Мэнди Уилкерс, ‒ она подает мне руку и энергично пожимает мою, ‒ соседка Китнисс. С тех пор, как миссис Эвердин переехала, я вообще ничего о ней не знаю. Как она? ‒ Хорошо, ‒ хотелось бы, чтобы всё было хорошо. ‒ Я соскучилась по ней. Мы дружили, признаюсь, ‒ снижает голос до таинственного шёпота, словно рассказывает секрет, ‒ я видела, как Вы на неё смотрите, ‒ вздыхает, ‒ Ах, так хочется с ней повидаться. Можно, я зайду как-нибудь? ‒ Приходите. Мы будем рады видеть Вас. На следующей неделе, например. ‒ Восхитительно, ‒ Мэнди сияет, как весеннее солнышко. – Я побываю в «Деревне Победителей»! До свидания! ‒ она расцеловывает меня в обе щеки. ‒ Ладно, я побежала, нужно проверить, какие ткани привезли. Странная девушка, но при этом очень весёлая. Озорная и часто смеётся. Кажется, я видел её в пекарне, она заходила пару раз при мне и шепталась с Китнисс, которая всегда была очень серьезной и внимательной и громко шикала на Мэнди, чтобы та не отвлекала её. Хотя, может быть, люди, излучающие оптимизм и энергию, сейчас и нужны моей жене. Обхожу вокзал и сворачиваю на узкую тропинку вдоль путей. Не хочу видеть центр города, не буду вызывать машину. Дойду сам. Деревья, дома, снег, несколько собак, гуляющих по улице. Всё как обычно. Было понятно, что она не придёт на перрон. Тогда почему на душе тоскливо? Отчего я злюсь? Пожалуй, это усталость и озноб на меня так действуют. Хеймитч, наверное, пьян, и хорошо, если жив. Надеюсь, Прим и Китнисс его подкармливали. Открываю ворота и бросаю взгляд на его дом. Дорожка почищена, значит, выходил, значит, сдержал слово и навещал мою жену. Поворачиваюсь лицом к красному особняку, из трубы которого валит густой дым. Вот я и дома. Как всегда свет горит только на кухне. Приглядываюсь: занавески дёргаются, а тусклый огонек тут же гаснет, через мгновение, загораясь в центральной спальне. Сбежала. Звонить в звонок смысла нет – достаю из кармана ключ. Толкаю дверь, но чья-то тяжелая рука ложится мне на спину. – Напои старика чаем. – Заходи и бери что хочешь, – уставшим голосом отвечаю я. – Может, составишь компанию? − Давай завтра. – Лучше сегодня, – вкрадчиво говорит Эбернети, и это перестает мне нравиться. − Готов поухаживать за только что приехавшим человеком. – Ну, заходи, – пропускаю вперёд ссутуленную фигуру и оставляю чемодан в прихожей. Разберусь с ним завтра. На кухне уже бренчат чашки из сервиза Китнисс. – Чай или кофе? Замёрз небось? Садись к батарее. – Кофе, – снимаю пальто и ботинки и прохожу к столу, чувствуя приятный аромат горячего напитка. Интересно, откуда у в моём доме растворимый кофе, и что-то уж больно ловко Хеймитч справляется с кухонной утварью. – Как выставка? – спрашивает он, наливая зачем-то кипяток ещё и в чайник для заварки. – Сойдет, – сухо отвечаю я, делая большой глоток бодрящего напитка, и обжигаясь, так нужное мне тепло тут же начинает разливаться по телу. − Как дела здесь? – Дерьмово, – поднимаю на него воспаленные глаза. – Какая-то вшивая кошка повесилась у меня заборе. – И? – призываю на помощь всё своё самообладание, чтобы не послать его к чертям собачьим. – Тебе «и», а у меня теперь дома шесть трёхнедельных котят разной расцветки, которые засрали весь дом. Это чудовище оказалось беременным. Хотел утопить, но сестренка твоей жены не дала, а потом они уже глаза открыли. Теперь не знаю, что с ними делать, хоть кошачий приют открывай. Жалко, что кошка, а не гусиха повесилась. – С ума сойти, как интересно. Ты специально тянешь время или есть другие новости? – Есть, – он встает со стула и отходит к окну словно хочет что-то рассмотреть в кромешной темноте. – У нее был выкидыш! – У кошки? – не понимаю я, поперхнувшись кофе. – У Китнисс, – Хеймитч облокачивается о подоконник. – На пятый день после твоего отъезда, − усталость испаряется в одну секунду, делаю шаг к нему, борясь с желанием врезать. – ПОЧЕМУ НЕ СООБЩИЛ? – И что бы ты сделал? – он разворачивается и, не мигая, смотрит мне в глаза. – Примчался бы первым же поездом из Капитолия? Наплевал на аукцион, заплатил неустойку, разорвал контракты? Дальше что? – Я бы, по крайней мере, был рядом! – Опомнись, – Эбернети щёлкает пальцами у меня перед глазами. – Она даже Прим пустила только на третий день. Мы тут неделю обивали её пороги. Девчонку не тронь: это я не разрешал ей рассказывать. Толку бы от тебя было как от козла молока. – Почему это случилось? – медленно успокаиваюсь, приходя в себя, и раздумываю, чем это могло обернуться для Китнисс. – Врач сказал генетическая аномалия, организм сам избавился от плода, несовместимого с жизнью. Ну, или лекарства постарались: за последний месяц она съела их не меньше тонны. Я сам не понял ничего. Смотрели телевизор, Прим гладила свою рыжую образину, а потом солнышко закричала и бухнулась на пол, а под ней обнаружилось здоровенное пятно крови. Хорошо, хоть Элизабет в этот раз вовремя сориентировалась. − Миссис Эвердин приходила? − Приходила. После твоего отъезда она начала навещать дочь, −бывший капитолийский тренер стучит кулаком по столу. − Вот мать! Говорил ведь тогда, что нужно ехать в больницу, а она позора боялась и своими травками Китнисс пичкала. В больнице бы ей хоть укол сделали. – Как она теперь? − За три недели оклемалась. Может, и лучше так. Не слишком-то большое удовольствие − рожать от насильника. Правда, теперь она вообще не выходит за пределы дома. Разговаривает с Прим и то через раз. − Класс! Хочешь сказать, что всё стало хуже, чем прежде. Не нужно было мне уезжать. − Не вини себя, малыш, − хлопает меня по плечу. − Был бы ты дома, тебе бы так досталось, − чешет голову. − Ладно, пойду я. Засиделся. − Иди, − протягиваю ему правую руку, левой массируя переносицу. С этим нужно что-то делать. Так больше продолжаться не может. Хватит ждать у моря погоды и верить, что невроз пройдёт сам собой, и Китнисс прекрасным солнечным утром проснётся счастливая и совершенно здоровая. Достаточно! Я не позволю своей жене окончательно потеряться в стране уныния и скорби. Не отдам её отчаянию. Если она не хочет бороться, за нее это сделаю я. И для начала я покончу с ее одиночеством.