Нет худа без добра

Сегодня 29 декабря. Прошло ровно пять дней с того момента, как Китнисс встала и непонятно почему заперлась в своей комнате, оставив меня с дюжиной сырных булочек, корзиной мандаринов, салатом с горошком и подрумянившейся курицей. Позже к нашей «веселой компании» добавилось капитолийское платье в серебристой фольге, на которое я наткнулся на лестнице, когда собирался идти спать в половине одиннадцатого вечера. Похоже, я обронил его после того, как она в сотый раз захлопнула перед моим носом двери своей спальни. Я готов был стерпеть это так же, как терпел её постоянные колкости в мой адрес, однако последняя выходка стала перебором. Ладно бы начала ругаться в самом начале вечера, я бы ещё понял, но после того, как она впервые начала рассказывать что-то о себе сама, улыбалась и радовалась ёлке с мандаринами... Всё ведь было нормально. Что, чёрт подери, её могло задеть? И причем тут вообще деньги? Отчего она завелась? От случайного прикосновения или от упоминания о Рае? Разницы уже нет: Китнисс выбрала добрую ссору, наплевав на худой мир. И тогда я впервые пожалел о том, что у меня дома нет ничего крепче полусладкого красного вина, и был готов воспользоваться советом Хеймитча и вышибить к чертям собачим проклятую дверь центральной спальни. Пусть хоть стулом загораживается. А потом что-то внутри оборвалось и отпружинило. Чем тогда я буду лучше Рая? Поэтому я решил прекратить навязывать Китнисс своё общество, смириться и дать через необходимый промежуток времени ей то, чего она так жаждет ‒ долгожданный развод. Она начала выходить из комнаты, гуляет на улице, делает вид, что общается с людьми, и… хочет быть свободной. Как бы я не старался: в красном особняке в «Деревне Победителей» она продолжает чувствовать себя пленницей. С этими мыслями я лег спать и не просыпался до полудня, не желая покидать постель и спускаться в оглушенную тишиной гостиную. Пришло Рождество, но настроение у меня было поганым, и я до колик в печёнках жалел о том, что не могу уйти из дома, разглядывая в окно двухметровые сугробы, которые намела метель за двое последних суток. Через час урчание в животе заставило меня встать, умыться и одеться. Я вспомнил о праздничном столе и о том, что он остался неубранным. Прошел на кухню и обнаружил там Китнисс, пьющую чай. ‒ Салат скис. Зря я заправила его майонезом, ‒ как-то слишком тихо сказала она и почему-то отвела взгляд, ‒ но курица ещё ничего. Есть можно, ‒ удивительно даже, что она не отругала меня за испорченные продукты и не напомнила лишний раз о том, что у кого есть деньги ‒ тому плевать на скисший салат. ‒ Сегодня ты решила не прятаться в комнате? ‒ я сел напротив нее, наливая чай и в свою кружку. ‒ Нет, сегодня же Рождество, ‒ как-то неуверенно начала она. ‒ Да, а вчера был Сочельник. ‒ Спасибо тебе, ‒ она покраснела, ‒ за ёлку и мандарины. Я не должна была… Не должна была уходить, ‒ и остановила на мне взгляд, словно чего-то ждала, а мне впервые не захотелось с ней разговаривать. ‒ Я давно мучаюсь одним вопросом, ‒ мне пришлось поднять голову, ‒ почему ты на мне женился? ‒ А как ты считаешь? ‒ Долгое время я думала, что ты пытаешься защитить своего братца и очистить семью от позора, но в этом уже не было никакого смысла из-за того, что я забрала заявление. Сплетни бы только меня коснулись. ‒ А что, если я хотел защитить тебя? ‒ Меня? ‒ она издала звук, похожий на фырканье. ‒ Либо ты очень хороший человек, либо упорно желаешь казаться таким. ‒ Верить или нет ‒ твоё дело, ‒ в тот момент я не хотел ей что-либо доказывать, а она не хотела слушать. В оставшиеся дни мы больше не разговаривали и молча пережидали время, пока жужжащие железные машины по уборке снега разгребали узкие тропки для проходов по дистрикту… ‒ О чём задумался? ‒ широкая ладонь отца ложится на моё плечо. ‒ Иди домой, Пит: мы с Томом сами управимся, ‒ оглядываюсь и нахожу глазами Тома ‒ высокого поджарого парня с серо-зелеными глазами и светло-каштановыми волосами, напоминающими ёршик. Парню недавно исполнилось девятнадцать, и он уже полтора месяца занимает место Китнисс: стоит за прилавком, разносит хлеб по домам стариков и убирает по вечерам в пекарне. Папа даже подумывает о том, чтобы научить нового работника пекарскому делу. Сам он уже не печет около двух лет, только проверяет, подсказывает и контролирует: работать в полную силу не позволяет спина, да и мама говорит, что ему уже несолидно в таком возрасте стоять возле печки. В этом я с ней согласен: отцу пора на покой, да и подлечиться не мешает, тем более, что кроме Тома в семейной пекарне Мелларков работает ещё три пекаря, и справляются они вполне неплохо. ‒ Да так беру пример с тебя. Ты ведь тоже часто о чем-то думаешь. ‒ Бывает, ‒ отец кивает и поглядывает в сторону работников, ‒ о пекарне, о семье. ‒ О маме и Рае? ‒ Нет, больше о тебе. ‒ Обо мне? Тогда, может, расскажешь, что тебя так гнетёт, ‒ отец задумывается на минутку и даже поднимает в воздух указательный палец, но затем качает головой. ‒ Расскажу, но как-нибудь в другой раз. Знаешь, ‒ пытается сбить меня с толку, ‒ Рай звонил. Я потребовал, чтобы он вернулся домой. ‒ А мама? ‒ Маме пришлось согласиться. Она слишком боится, что история, произошедшая четверть века назад, повторится. ‒ Ты про дядю Чарли? Насколько я помню, он уехал в Дистрикт-1 искать счастья и лёгких денег, а не бежал от правосудия, как Рай. ‒ Когда он вернётся, мы серьезно поговорим с ним. Я не позволю ему жить так, как он жил раньше. ‒ Не позволишь? И что сделаешь? ‒ Гляди, что мама вчера нашла для тебя, ‒ отец хлопает меня по плечу словно желает показать, что эта тема закрыта. ‒ Твой первый удавшийся рисунок. Кендра была неплохим учителем рисования. Твоим и Рая. Правда, Раю никогда не хватало терпения и усидчивости, а ещё он обижался, что у тебя выходило лучше, ‒ передает мне свёртки. ‒ Мама связала для тебя свитер. ‒ Спасибо, ‒ рассматриваю рисунок: дерево, а на нем серая птичка. ‒ Я тоже принёс кое-что для вас . − Ты нас балуешь. Было вполне достаточно новой электропечи. ‒ Эти на Новый год из Капитолия. ‒ Лучшим подарком было бы твое согласие остаться у нас на ночь, ‒ папа улыбается, отчего десятки морщинок собираются вокруг его глаз, напоминая солнечные лучики. ‒ Обязательно. В начале января, ‒ чихаю, прикрывшись ладонью. ‒ Пятый раз за последний час. Кажется, ты простудился. Не нужно было бежать за миссис Уилкерс на улицу без куртки. Сама бы вернулась завтра за своим пакетом. Да ещё и на сквозняке стоял. ‒ Всё в порядке, не переживай, выпью чая с малиной. Прим притащила нам несколько банок малинового варенья. Ладно, мне пора. С наступающим Новым Годом. Завтра зайду на обед. Поцелуй за меня маму. ‒ Поторопись. К вечеру обещали похолодание, ‒ отец подаёт мне куртку вместе с пакетом со свежей выпечкой. Накидываю пуховик на спину и открываю двери. По лицу ударяет мощный столб ветра, подкинувший в воздух несколько снежинок. Подморозило. Наверное, сегодня небо покроется тысячами звезд, причудливо сложенных в замысловатые сложные созвездия. Уже темнеет, хотя даже пяти нет. Хорошо бы вытащить Китнисс погулять и полюбоваться зимним небом: черным с тысячью сверкающих фонариков. Пару раз мальчишкой я даже принимался их считать. Триста семьдесят одна звезда. Эффи рассказывала, что на самом деле их больше шести тысяч. Что ж девятилетнему ребенку простительно так ошибаться. Интересно, а сколько бы мы насчитали сейчас вместе с Китнисс? Китнисс, которая о вечернем гулянии даже слышать не может. Больше не прячется, но мирные рассказы о её семье я вряд ли когда-нибудь услышу. Всё вернулось на круги своя ‒ в привычную фазу недоверия… Дохожу до знакомых ворот и узкорасчищенной дорожки. Ух ты, у нас гости?! Огромные следы ещё не припорошены новой порцией снега. Хеймич. Достаю ключ, но гибкие пальцы ловкой руки с внутренней стороны дома оказываются быстрее. Неожиданно. Китнисс ни разу не открывала мне двери. ‒ Привет. ‒ Привет, ты сегодня долго. ‒ Отнюдь. Сегодня я ушел на два часа раньше обычного, ‒ видимо отвыкла за то время, что мы были вдвоём в обнесенном снегом доме. Чихаю три раза подряд. Похоже, чай с малиной выпить всё-таки придется. ‒ У нас Хеймитч. Я подарила подарок. Ему не понравилось. ‒ Ясно. ‒ Да нет, ‒ слышится ворчливый голос, а затем вслед за ним выплывает и сам хозяин. Осоловелый и держащий руку за спиной. ‒ Часы ‒ блеск. Просто солнышку надоело меня развлекать. А еще я не позволил ей смыться. Кстати, я тоже принес вам подарок, ‒ протягивает пакет, ехидно улыбаясь и подмигивая. ‒ Лучший капитолийский коньяк. Специально за месяц заказывал. Коллекционный. И даже не благодари, ‒ машет руками, словно хочет заранее прекратить череду моих поклонов. ‒ Отличный подарок, но… ‒ сумасшедший стук в дверь сбивает меня с мысли. ‒ Кого ещё черти принесли? ‒ ругается Китнисс, подходя к порогу, а Хеймитч разводит руками. ‒ Не я один нарушаю уют голубков! ‒ Китнисс, ‒ миссис Эвердин падает в объятия дочери, едва та отодвигает шпингалет. ‒ Китнисс, Прим! ‒ Что с ней? ‒ ужас заплаканных глаз вошедшей передаётся и моей жене. ‒ Что случилось? ‒ Лютик ушёл вчера рано утром, ‒ женщина вздрагивает, ‒ и не пришел ночевать. Прим не спала всю ночь. Я просила её не волноваться, пыталась объяснить, что он хочет таким образом наверстать пять дней постоянного пребывания в доме. Сегодня, когда мы сметали снег с порога, брат Мэнди сказал, что видел рыжего кота, похожего на Лютика, идущего в сторону леса. Через пару часов Прим отпросилась сходить до своей школьной приятельницы Сары, но так и не дошла до неё. Я встретила мать девочки в бакалейной лавке. ‒ И, ‒ у Китнисс заканчивается терпение, и она начинает кричать. ‒ Она что ушла искать этого дурацкого кота? ‒ Час назад Лютик вернулся домой, а Прим нигде нет.