Нет худа без добра

Вылетаю из мастерской и с чувством захлопываю двери проклятой комнаты. Пит Мелларк спятил. Он сумасшедший! Другого объяснения такому бесчисленному количеству моих портретов, написанных его рукой, быть не может. Вот тебе и многоуважаемая семья Мелларк. Мать – ведьма чистой воды, отец – жалкий подкаблучник, старший сын – подлец и насильник, а младший… Младший... Старательно роюсь в уголках памяти, пытаясь отыскать необходимое слово. Не выходит! Гордость родителей? Глубоко порядочный, благородный, честный и отзывчивый парень? А если он такой же, как Рай? Ладони покрываются потом. Прислоняюсь к холодной стене спиной и скатываюсь вниз, усаживаясь на пол и прислонив колени к груди. Маньяк?! Конечно, он крепко держит слово, данное мне в вечер после свадьбы, но вдруг держит его до поры до времени… Страшно представить, что мой «муж» делает в мастерской с этими картинами. Обхватываю голову руками, не зная что делать дальше. Но вот зачем? Зачем ему это? Пускай рисует Капитолий, лес, море да хоть шахты. А меня пусть не трогает! Его бывшая невеста в разы красивее, так почему моё лицо смотрит со всех уголков этой окаянной студии? Почему?! Зажмуриваюсь, прислушиваясь к биению собственного сердца. Ответа нет. У меня нет. Но я знаю, у кого ответ должен быть. Спрошу у Мелларка. Сейчас он за всё ответит. Соизволит объяснить. Я задам ему перца! Поднимаюсь с пола и решительным шагом направляюсь в сторону хозяйской спальни. Даже если он и выходил куда-то, то сейчас ему лучше быть на месте: по крайней мере, сохранит зубы. Кладу правую руку на железную ручку, но тот, кто находится внутри комнаты, оказывается быстрее: дверь почти ударяет меня по носу. – Китнисс? – голос звучит хрипло. – Что-то, – Мелларк кашляет, прикрываясь ладонью, – случилось? – выглядит он плохо. Глаза воспаленные, больные и, как будто слезятся. Нос красный и распухший, а левая рука слишком часто подносит к нему платок. Особенно сильно мне не нравится цвет лица: бледное, а на скулах горят алые пятна. – Где ты был? Я к тебе заходила минут пятнадцать назад. – Принимал ванну. Хотел прогреться. – И как? – Стало лучше, – врёт, вижу, что врёт, даже ручку двери по-прежнему не отпускает. Неужели так слаб, что упасть боится? – Я сварила бульон. Принести? – дюжина вопросов жужжит в моем воспалённом сознании подобно пчелиному рою. Мне хочется задать их все разом, но слова почему-то не лезут с языка. В конце концов он в таком состоянии из-за того, что вчерашним вечером «весело» скакал по лесным сугробам, отыскивая мою сестру. «Сделал то, на что у тебя силёнок не хватило», – язвительно замечает совесть. Приходится сменить гнев на милость. Ничего. Завтра ему станет лучше, и тогда я спрошу с него по полной программе. – Не нужно, – глубоко втягивает в себя воздух и извиняется. – Я спущусь через пару часов. Посплю, а к вечеру буду здоров как бык, – снова кашляет. – Не знаешь, где у нас аспирин? – Наверное, остался в моей комнате, – пускаюсь в неожиданное путешествие до туалетного столика и мигом возвращаюсь назад с заветными таблетками. – Температура есть? – Если и есть, то небольшая, – забирает упаковку. – Должен же организм бороться. – Я не слишком-то разбираюсь в медицине, но усвоила одно правило: не стоит пить таблетки на голодный желудок. – Понял. Спущусь попозже и поем, – делает шаг назад и прячется в недрах комнаты. Я пожимаю плечами. Ладно, мой человеческий долг выполнен, дальше пусть поступает, как хочет. Спускаюсь вниз и тщательно чищу специальной насадкой мягкую мебель, затем прохожу пылесосом ковёр. Часы бьют полдень. Мы с Питом опять одни в доме, только на этот раз ролями поменялись: прячется в своей спальне он, вернее болеет. До ужина далеко, а из дома мне всё равно не выйти – займусь полезным делом. Подхожу к книжному шкафу и достаю ту самую книгу, которую вчера читала мама. «Жизнь и странствия Бенджамина Уозлика». Роман оказывается на редкость увлекательным. Речь идет о молодом парне, мать которого работает прислугой у богатого вдовца с двумя малолетними детьми. И все бы хорошо, да только бедная женщина тоже вскоре умирает, а об отце мальчика тут и вовсе никто не слыхивал. В общем, оказаться бы мальчишке в приюте, если бы не добрый дядя Джаспер – тот самый богатый вдовец. Мистер Зельц дает ему крышу над головой, кусок хлеба, потом даже отправляет учиться в колледж, а паренек так искренне благодарит своего заступника, что влюбляется в его дочь, не совсем нормальную, страдающую припадками Сару… Отрываюсь от книги только в районе трёх часов дня, когда живот начинает предательски урчать от голода. Иду на кухню и кидаю в рот несколько ложек овощного рагу, оставшегося со вчерашнего обеда. Завариваю чай. Пит так и не спускался. Неужели, ему стало хуже? «Между прочим, по твоей вине», – снова шипит совесть. Делать нечего. Грею утренний бульон, наливаю в чашку горячий чай с одной ложечкой сахара и кладу на блюдце несколько долек лимона. Достаю с верхней полки поднос, ставлю на него миску с супом и чашку с чаем и, тщательно стараясь ничего не пролить, поднимаюсь вверх по лестнице. Предусмотрительно оставив еду на столике у стены, стучусь в дверь. Тишина. Дёргаю ручку и открываю. Мелларк лежит на кровати, до самого подбородка укрывшись одеялом. – Что ты тут делаешь? – голос кажется еще более хриплым, чем был с утра; похоже, Пит спал, а я его разбудила. – Ты сказал, что спустишься, – ставлю поднос на прикроватную тумбочку. – Надо поесть, – строго говорю я, – а то сил совсем не будет. – Хорошо, оставь, я поем, – прикрывает глаза. – Иди, тебе не нужно тут находиться. Не хочу, чтобы ты заразилась. – Может, врача вызовем? – Не стоит бедного доктора дёргать по пустякам, – «муж» отрицательно качает головой, – Поем, посплю и буду как огурчик. От обычной простуды не умирают. – Ладно, – кто я такая, чтобы спорить? Мелларку всё-таки не пять лет. Я пыталась помочь – он сделал свой выбор. – Постарайся поесть, пока бульон не остыл, – заканчиваю разговор я и выхожу из комнаты. И чего я должна с ним возиться? По большому счету, мы с ним женаты только на бумаге, а на деле – соседи, живущие в одном доме. Тем более, что от обычной простуды действительно ещё никто не умирал. Спускаюсь в гостиную и набираю на телефонном аппарате хорошо знакомый номер. Надо узнать, как там Утёнок. – Слушаю, – раздается голос мамы. – Как Прим? – Всё хорошо. Она спит в обнимку с Лютиком. – Потрясающе, – обещаю себе наступить на хвост дурацкому коту при первом же удобном случае. – Нормально себя чувствует? – Небольшой насморк, но в целом неплохо. Как у вас дела? – Пит простыл. – Ммм, – голос у мамы грустнеет. – Температура высокая? – Вроде нет. – Хорошо. Давай ему почаще тёплое питье, и пусть полежит дома пару дней. – Да он и без меня всё хорошо знает. – Ммм, – мама выдерживает длинную паузу. – Знаешь, завтра у меня первое дежурство. На сутки. Прим будет со мной. Всё-таки она несколько часов провела на морозе. Пусть доктор её осмотрит. – Ммм, – отвечаю я. – Здорово, – а что тут скажешь? – Пусть осмотрит. Передавай привет, как проснётся, – кладу трубку и иду в кухню. Злюсь. Снова злюсь, сама не понимая почему. Ну, вышла и вышла. Чего уж теперь? Меньше будут брать денег у зятя, я-то теперь им помочь ничем не могу. Вздыхаю и начинаю чистить картошку, затем жарю отбивные из мяса, которое вчера предусмотрительно купил Мелларк. За окнами начинает смеркаться. Быстро ужинаю, мою посуду и тщательно протираю стол: обычно в это время Пит только приходит домой, а я запираюсь в спальне, только вот сегодня он целый день дома. Потягиваюсь и расправляю плечи. Совесть подает сигнал в третий раз. Подбираю «Жизнь и странствия Бенджамина Уозлика» и плетусь наверх. Подхожу к двери спальни и прислушиваюсь. На этот раз он явно не спит. В комнате чувствуется движение и даже какая-то возня, половицы так и ходят ходуном под тяжелыми шагами. Раздумываю несколько секунд, а затем стучусь. – Всё в порядке, – отвечает он по-утреннему хрипло. – Не заходи. – Ладно, – может, он переодевается? – Я сварила картошку и пожарила отбивные на ужин. – Хорошо. Иди к себе. Просить дважды меня не приходится. *** – Попрощайся с ним, милая, – шепчет мама, стирая тыльной стороной ладони слезинку с правой щеки, и легонько подталкивает меня в сторону длинного ряда табуреток, на которых возвышается жёлтый наспех сколоченный, деревянный гроб. Я делаю несколько неуверенных шагов в сторону незамысловатой постройки и обмираю. В гробу лежит Гейл. Красивые глаза закрыты, бледные губы плотно сомкнуты, а ловкие руки, словно нарочно вытянуты вдоль тела. Сердце пронзает такая дикая неистовая боль, что колени подгибаются, и я, чтобы не упасть, хватаюсь обеими руками за стенку последнего пристанища моего Охотника. – Ну же, скорей, детка, – умоляет мама. – У тебя совсем не осталось времени. – Гейл, – только и могу произнести я. – Как же ты мог меня оставить? Ты же всегда обещал быть рядом! – глаза жжёт, но я не могу заплакать. Не могу даже этого. Не уберегла… Отрываю руку от нетёсаной доски и со всей нежностью, на которую только способна любящая женщина, касаюсь тёмных волос. Глажу его лоб, скулы, подбородок, а затем наклоняюсь и накрываю губы Гейла своими. В последний раз дарю ему поцелуй. Дарю и отстраняюсь, чтобы уйти. Но… Хоторн не холодный, не твердый как лед. Если приглядеться, то на белых щеках играет чуть заметный румянец, а густые ресницы плавно подёргиваются. А еще я замечаю, как мерно поднимается и опускается его грудь. Он дышит! – Гейл жив, – кричу я со всей одури. Это верно какая-то шутка. Злая шутка. – Вы собрались закопать в землю живого человека! – оглядываю толпу, пытаясь доказать свою правоту, но люди не верят или не хотят верить. – Он спит! Просто спит! – принимаюсь что есть силы колотить Гейла, хватаюсь за его плечи, желая вытряхнуть из гроба и закончить эту комедию. – Проснись. Открой глаза! – заклинаю я, но чьи-то сильные руки оттаскивают меня от гроба и уводят назад, крепко удерживая за запястья. Я лягаюсь, кусаюсь, царапаюсь, но не могу освободиться. Двое высоких, широкоплечих мужчин накрывают гроб крышкой и всаживают в нее не меньше десятка гвоздей. Они же с лёгкостью, словно игрушку, поднимают на плечи гроб, а затем опускают его в могилу. Приглядевшись, я узнаю в носильщиках Метью и Рая Мелларков. Первый ком земли успевает разбиться о деревянную крышку прежде, чем до моих ушей успевают долететь звуки громких ударов из гроба. – Он проснулся, слышите? – опять начинаю голосить я. – Вы человека живьем закопали! – никто не обращает на меня и малейшего внимания. Со всей силы ударяю своего мучителя в пах, вырываюсь и падаю на колени у самого края могилы. – Ты слышишь меня, Гейл? – Помоги, Китнисс. Только не оставляй меня, – слышу слабые стоны, доносящиеся из глубокой ямы. Эти слова могут принадлежать только Хоторну, но голос… голос я не узнаю. Хриплый и простуженный – он словно принадлежит другому человеку. – Гейл, – умоляю я, но ответом мне служит кладбищенское безмолвие. Охотник больше не барабанит, пытаясь выломать чертову крышку, не зовет меня на помощь. Он умер! В этот раз окончательно. Я падаю ниц, вскрикиваю и… просыпаюсь. В центральной спальне богатого дома из «Деревни Победителей»... Я снова во «дворце» Пита Мелларка. Страх от нового кошмара пробирает меня до костей. Гроб, могила, живой мертвец, мольба о помощи, голос, тишина. Сон был таким ярким и настоящим, что я запомнила каждую деталь. Словно всё было на самом деле. Только что, сейчас… Делаю глубокий вдох, и дергаю позолоченную цепочку на абажуре прикроватной настольной лампы. При свете даже дышать становится проще. За окном ещё темно, но тут нет ничего удивительного: в конце декабря светлеет около десяти утра. Приподнимаюсь и смотрю на часы. Половина шестого. Потрясающе! Сталкиваю на пол книгу, лежащую в ногах корешком вверх. И зачем я только читала её до двух часов ночи, раздумывая над сюжетом? Господин Зельц женился на молодой стерве, которая всего лишь лет на пять старше его дочери, а та тут же взяла муженька в оборот, спуталась с его племенником и, заметив неровное дыхание Бенджамина к Саре, уговорила Джаспера отослать юношу служить на флот. Не зря говорится: «Прежде, чем жениться на молоденькой, пять минут у зеркала постой. Ты все поймешь и всё увидишь сам». Сползаю на подушки и закрываю глаза. Вот бы снова удалось уснуть. Даже лампа не мешает. Надо было давно начать спать со светом. Стараюсь представить что-нибудь приятное, но картинки недавнего кошмара заполняют всё сознание. Делать нечего. Встаю. Принимаю душ, надеваю серую водолазку с длинными рукавами и тёмно-синие брюки. Тщательно расчёсываю волосы и заплетаю привычную косу. Мама, наверное, уже встала, позавтракала и собрала Прим. Дежурство начинается в 7:00. Мне даже позвонить сегодня будет некому. Хотя, возможно, Прим сама позвонит из больницы? Или ей будет некогда? Наверное, захочет подбодрить особо тяжёлых пациентов или начнёт носиться по коридорам, собирая градусники. Прим любит помогать, она светлый человечек, не то, что я… Ума не приложу: чем сегодня заняться? Помою полы. А потом? Скоро я волком начну выть в этих четырёх стенах. Интересно, а Пит уже ушёл в пекарню? Вроде к вечеру ему полегчало, но на всякий случай проверить не помешает. Выхожу в коридор и останавливаюсь у хозяйской спальни. Четвёртый раз за сутки. Кажется, я только что поставила новый мировой рекорд. Прислушиваюсь. Постучать или нет? В комнате тихо как на кладбище. Спит? Или уже ушёл? Дергаю ручку двери и прохожу внутрь. Темно и пахнет чем-то отвратительно кислым. Кровать пустая, но не заправленная. Странно. Так торопился уйти? Делаю два шага вперёд и вдруг задеваю ногой что-то большое и мягкое. Фокусирую взгляд и вскрикиваю. Пит. Пит ничком лежит на полу.