Нет худа без добра

23 января, несколькими секундами позже – Что произошло? – осторожно спрашиваю я, стараясь не смотреть на Пита, который, скинув ботинки, быстро поднимается по лестнице. – Дорогая, – всхлипывает Эффи, бросаясь мне на шею и утыкаясь носом в плечо, отчего правый рукав синей рубашки мгновенно становится мокрым. – Мы благополучно покинули дом твоей мамы, и до «Деревни Победителей» оставалось метров двести, как вдруг, – шмыгает носом, – из мусорного ящика выскочила громадная собака. Худющая сука, с провисшим животом, выпирающими ребрами и тяжёлыми сосками. Не знаю, бросилась бы она на нас или прошла мимо, но я сама не поняла, как ослабила поводок. Малыш Бонни оказался настоящим героем. Он с громким лаем бросился на псину, желая защитить своих хозяев, но громадина вцепилась в нашего храброго мальчика… Отстраняя от себя Эффи, вглядываюсь в полупрозрачные озера сине-зелёных глаз. Неужели, неужели она совсем ничего не понимает? Дворняга просто искала еду, и если бы бестолковый щенок смирно стоял на месте, никакой трагедии бы не произошло. По законам звериного мира не имеет права маленькая собачка лаять на того, кто крупнее и сильнее. Не существует в мире животных непреложной истины: нельзя обижать слабых. Это человеческий моральный закон. К собакам он никакого отношения не имеет и даже среди людей нарушается часто. – Что случилось потом? – Я завизжала, – продолжает капитолийка, – закричала настолько сильно, что сама едва не оглохла. На шее у дворняги был завязан кусок верёвки – Пит схватился за него, перекрутил и сунул лежащую на дороге палку в пасть собаки. Через несколько секунд псина разжала челюсти… – Пит не пострадал? – на всякий случай уточняю я. – Нет, – женщина в золотом парике скулит точно побитое животное, – я отодвинула щенка и выбросила из пакета тушёную говядину, которую миссис Эвердин передала для тебя. Нам повезло: собака набросилась на мясо, как только руки Пита отпустили верёвку. – Бонни жив? – Был жив, но без сознания. Дышал еле-еле. Что теперь делать, Китнисс? – тихие рыдания превращаются в настоящую истерику. – Что делать? В Двенадцатом нет доктора, специализирующегося на животных. Зачем? Зачем я привезла Бонни? Он умрёт. Умрёт совсем как Спайк. – Послушай, Эффи, – строго говорю я, встряхивая её за узкие дрожащие плечики. – Сейчас некогда плакать и причитать. Поплачешь потом, когда опасность минует. Немедленно успокойся! Сейчас нужно подумать о том, как помочь собаке Пита. – Хорошо, – делает глубокий вдох Бряк. – Я попробую, но, – разводит руками она, – в Дистрикте-12 нет ветеринара. – Нет ветеринара, – сухо соглашаюсь я, закидывая голову назад. Похоже, у щенка много рваных ран. В них запросто могли попасть грязь и бактерии. Кажется, дворняжка бешенством не страдала: Эффи бы, наверняка, заметила обильное слюноотделение и горящий взгляд, да и с прививками у Бонни всё в порядке, однако есть проблема посерьёзнее. Вдруг повреждены мышцы или сосуды? Нет ветеринара, но есть женщина, которая смогла вылечить повреждённый бок покусанной козы, и знаменитому доктору Менковски, скорее всего, приходилось иметь дело с собачьими укусами. Пит платит ему немалые деньги за приём – пускай выкручивается. – Позвоню маме, а ты – семейному доктору Мелларков, – командую я. – Знаешь его номер? – Нет. – Посмотри в красной записной книжке. Она лежит во втором ящике стола. Фамилия обведена в кружок дважды. Шевелись, – быстро набираю знакомые цифры на аппарате, стоящем в гостиной. – Попробую найти, – прикусив нижнюю губу, Эффи нацепляет на себя серьёзный вид и семенит к столу, на ходу доставая ярко-розовый телефон. – Элизабет Эвердин,– звучит тихий голос из телефонной трубки, – Слушаю Вас. – Мама, нужна помощь. Ты должна срочно прийти к нам. Прим тоже захвати. – Пит или Эффи? – через паузу произносит она. – Бонни. Покусала большая собака. Много рваных ран, – резко выдыхаю. О принципах подумаю потом. – Поймайте такси. Счёт идёт на минуты. – Ладно, – чувствую, как она кивает. – Жду вас, – вешаю трубку и оглядываюсь на Эффи, которая в красках пересказывает доктору всю историю целиком. – Дай сюда, – выхватываю розовый экранчик из наманикюренных пальчиков и подношу к уху. – Поторопитесь, – прошу я и отдаю приборчик хозяйке. – Посмотрю, как Пит, а ты дождись маму, Прим и доктора. «Наверное, очень глупо тормошить всех на ночь глядя из-за бестолкового, не умеющего вести себя шпица», – думаю я, поднимаясь по ступенькам лестницы. – Никогда не понимала странной любви к кошкам и собакам. Никакого от них прока. Действительно, от Бонни пользы – кот наплакал. Лютик хотя бы мышей ловит, а этот даже имени своего не знает. Но… наверное, просто я другая. Эффи рыдает в голос, словно ребёнка потеряла, на Пита смотреть страшно – боюсь предположить, что станет с Прим, когда она узнает. Хотя вряд ли Утёнок будет растирать кулачками по лицу крупные слёзы, скорее, как мама, превратится в решительного воина, готового к схватке со смертью. Дохожу до дверей центральной спальни и замираю на пороге. Постучать или не стоит? Прислушиваюсь. Плевать! Дёргаю металлическую ручку и захожу внутрь. Бонни жалобно поскуливает на белой простынке, которой накрыта широкая столешница письменного стола, выдвинутого в центр спальни, где больше света. – Помощь нужна? – говорю я, оценивая взглядом масштаб трагедии. От увиденного голова идёт кругом. Дело плохо. Простыня залита кровью. Правая задняя лапа неестественно выгнута, в области бедра большая рваная рана и несколько крупных дырок от зубов на животе. Прикрываю рот рукой и отворачиваюсь: тошнота подкатывает к горлу как по мановению волшебной палочки. Что это со мной? За шесть лет охоты я подстрелила не одну сотню животных и повидала немало крови. Откуда такая щепетильность? Неужели четыре месяца вынужденного отпуска сказываются? – Ему больно, – тихо отзывается белый, как мел, Пит. – Попытаюсь выстричь шерсть. Обработаем рану, а затем перевяжем. Найди обезболивающее в аптечке. – Нужна инъекция, – объясняю я. – Вряд ли мы заставим Бонни проглотить таблетку. Я позвала маму и Прим, а Эффи вызвала доктора Менковски, – заставляю себя посмотреть на собаку. Всё-таки изуродованная лапа лучше, чем перегрызенная шея. Глаза не задеты. Уши и голова тоже целы. – Пит, – касаюсь рукой его плеча. – Сейчас они придут и помогут. – Необходимо промыть рану каким-нибудь антисептиком, но йод не подойдёт, – как заведённый продолжает Мелларк, будто и не слышит меня. – Спайк как-то раз подрался с соседской спаниелькой – пришедший ветеринар объяснил мне, что нужен фурацилин. – Я посмотрю, – кидаюсь в ванну и вытряхиваю коробочку с красным крестом на коврик. Усиленно роюсь в образовавшейся куче и, наконец, отыскиваю серебристую упаковку таблеток и стеклянную бутылочку с зеленоватой жидкостью. – Как он? – звучит взволнованный голос, а я замечаю в дверях пушистые белые косы и светлую блузку, выбившуюся из-под юбки на манер утиного хвостика. Поднимаюсь с колен и протягиваю сестре заветные лекарства. – Уведи своего мужа, Китнисс, – требует мама, входя в спальню ровным шагом. – Скоро доктор подойдёт, – поясняю я, хватая за руку отчаянно возражающего Пита. – Идём. Они справятся, – настаиваю я и вывожу его из комнаты, у дверей которой нас поджидает плачущая Эффи. – Пит, – тянет она. – Оставь, – выпускаю руку фиктивного мужа и приобнимаю Бряк за плечи. – Не трогай его. Пусть побудет один. Нужно встретить доктора. Врач появляется минут через десять: мало что понимающий, тараторящий и запыхавшийся. Провожаю его до дверей спальни Мелларка, на ходу излагая суть случившегося. Долго мнусь на пороге, а затем спускаюсь вниз. Пита правда сейчас лучше не беспокоить. Когда я узнала о смерти жениха, то никого не желала видеть. Бонни, конечно, далеко до Гейла, но Мелларк каким-то волшебным образом успел привязаться к щенку за десять дней. Может быть, Пит увидел в нём своего Спайка? Спайка, который умирает во второй раз. – Твоё? – вдруг спрашивает Эффи, кладя мне на ладонь маленький золотой обруч. – Моё… – признаюсь я, приглядевшись. – Увидела во втором ящике стола, когда искала книжечку, – поясняет женщина, покусывая губы. – В этом отношении Пит совершенно не оригинален и полностью предсказуем. Если однажды захочешь поймать его на чём-нибудь, то ищи во втором ящике стола. – Будешь ругаться? – ощетиниваюсь я, возвращая украшение на место. – Не буду, – как-то растерянно отвечает она. – Я давно поняла, почему ты не носишь кольцо, и дело не в том, что ты забыла его на полочке в ванной, или не видишь смысла надевать дома, где приходится возиться с тряпкой и моющими средствами. Ещё в первую ночь здесь я заметила, что между тобой и Питом не всё гладко. Он даже дотронуться до тебя боится. Вы не целуетесь, не обнимаетесь, спите в разных комнатах, ничего не знаете друг о друге, – поднимает глаза к потолку. – Но то, что ты сегодня сделала для него и Бонни, стоит всех колец мира. – Я всего лишь позвала маму и доктора. – Меня не хватило и на это, – грустно усмехается капитолийка. – Ты действовала, а я просто сложила руки. – Ты его очень любишь? – спрашиваю я, присаживаясь рядом с ней на диван. – Пит сделал меня женщиной. – Что ты хочешь этим сказать? – Только то, что сказала, и в этих словах нет ни грамма пошлости, – голос Бряк перестает быть восторженным и визжащим. Говорит и словно маску снимает. – Мама с детства внушала мне, что все женщины на свете играют какие-то роли: женщина-мать, женщина-наседка, женщина-воин… Я послушалась и примерила на себя образ женщины-ребёнка. Загадала желание – не взрослеть никогда. Мне всегда нравились мужчины намного старше меня: решительные и волевые. Тогда я не понимала, что эта симпатия обусловлена постоянным отсутствием папы. Маленькой Эффи смертельно не хватало мужского внимания, а отцу вечно было некогда: дела, работа и легкодоступные, вульгарные женщины, к одной из которых он ушёл, едва мне исполнилось восемь. Мама прекрасно справилась с ролью несчастной, всеми покинутой дамы и через пару недель после развода отправилась на поиски спутника жизни, горящего желанием склеить её разбитое сердце и согреть остывшую постель. Единственными людьми на свете, которым я была небезразлична, оказались бабушка и дедушка. В их доме я обрела рай на земле. Они безмерно любили и баловали свою маленькую внучку. Я стала их солнышком, луноликой госпожой, сладкой конфеткой и райским цветочком, но счастье не было долгим. Дедушка умер через месяц после того, как мне стукнуло четырнадцать. Через четыре года умерла бабушка. Мой мир пошатнулся и перестал быть розовым и воздушным – мои мысли окрасились в серый цвет. Восемнадцатилетней Эффи пришлось вернуться к родителям. Я жила с ними по месяцу и называла «мамой» и «папой» скорее по привычке, чем по убеждению. В тот день, когда я встретила его, всё изменилось. Крейн был подлинным ценителем живописи – мы познакомились в художественной галерее, я стояла возле картины, которая приглянулась ему. Сенека оказался именно таким мужчиной, о котором я мечтала с детства. Умным, богатым и чертовски красивым. Однако главным достоинством своего будущего мужа я считала возраст – тридцать восемь лет. Юная Эффи влюбилась, думала, что влюбилась. Я очень долгое время могла оставаться маленькой девочкой рядом с мужчиной, который годился мне в отцы. С ним я могла не взрослеть никогда. Мы поженились через три месяца после знакомства. Я окончательно превратилась в женщину-ребенка, и нас обоих вполне устраивали эти детско-родительские отношения. Мне не был нужен муж: мне был нужен отец. Я так и называла его в шутку: «Папочка». Пару раз нас приняли за папу с дочкой, что страшно позабавило Крейна. Он звал меня «деткой», «малышкой», «котёнком», «крольчонком» и «кысей». При нём я могла кукситься и капризничать, тереть кулаками глаза и надувать губы. Он успокаивал мои проказы тем, что качал на коленях и покупал леденцы. Сенека думал, что Эффи Бряк станет мягкой глиной в его руках, и он сможет вылепить из нее всё, что пожелает, но не прошло и года, как он позабыл о своём стремлении: я манипулировала им, как хотела. Мы путешествовали, побывали в самых отдалённых уголках Панема, развлекались, тратили деньги и вели сугубо ночную жизнь. Особенно сильно я полюбила прогулки на яхте. Однажды ребёнок внутри меня так раскапризничался, что мы проплавали целый год. Восхитительное время. Восхитительные восемь лет счастья, рухнувшие за один миг. В одно прекрасное утро тест на беременность показал две полоски. Моё сердце сковал дикий страх. Я не понимала, как такое могло произойти. Нет, конечно же, я знала как. Несмотря на то, что в душе я продолжала оставаться ребёнком, наша с мужем интимная жизнь носила весьма продуктивный характер. Он взял в жены нимфетку, и даже к двадцати шести годам я продолжала оставаться ею, но мы всегда были очень осторожны. И всё же беременность наступила. Муж никогда не просил детей – казалось, что ему вполне хватает меня и двух сыновей от первого брака, которые давно выросли и жили с матерью. Признаться в случайной оплошности не составило никакого труда: – Залетела, – сказала я. – Подыщи доктора: нужно поскорее убрать беременность, – я думала, что он поймёт, что согласится мгновенно. Согласится, как соглашался всегда… – Аборта не будет, – жёстко ответил он. – Мы будем рожать. Я хочу дочку. В тот момент мир перевернулся. Крейн впервые что-то попросил у меня, хотя нет, потребовал… Потребовал, чтобы ребёнок родил ребёнка. Напрасно я капризничала, устраивала истерики, умоляла: он был непреклонен, а я не могла противостоять мужу. Разве маленькая девочка может воспротивиться взрослому человеку? Когда я сдалась, он начал задаривать меня подарками. Мороженое, духи, украшения, дорогая одежда, от которой и без того ломился шкаф. Потом он обустроил детскую в моём любимом розовом цвете и запретил кататься на яхте. Я прибегла к последнему и слегла. Нет, беременность не делала меня слабой, она протекала вполне спокойно, даже токсикоз не мучил. Я просто не желала становиться матерью, потому что тогда бы мне пришлось повзрослеть. Я не хотела этого ребёнка. НЕ ХОТЕЛА И НЕ ПРЕДСТАВЛЯЛА СЕБЯ МАТЕРЬЮ! Я с ревностью размышляла о том, что муж хочет дочку, и что мне придётся делить его с ней, и теперь она будет «малышкой», она будет его «сладкой девочкой», а я превращусь в жирную, обрюзгшую тётку с нечёсаными волосами, обвисшей грудью, растяжками на животе и варикозом. Вечно уставшая, невыспавшаяся и злая, совсем как те мамаши, которых мы наблюдали в разных дистриктах во время путешествий. Тогда я не понимала, что «Папочка» бы просто не дал своей жене опуститься, ведь у нас была дюжина слуг, и дворецкий вовсю подыскивал опытную няню. Тем не менее, я додумалась не вставать с постели до самых родов, и муж носил меня на руках в туалет, самолично купал в ванной и кормил с ложечки. На двадцать шестой день рождения Сенека повёл меня в больницу на обычный плановый осмотр. Лучшая клиника, самый опытный доктор. Утро выдалось дивным. Солнце светило настолько ярко, что глаза слепило. Вечером должен был состояться шикарный банкет, который я тоже намеревалась провести в постели. Шла десятая неделя беременности. В кабинет гинеколога муж внёс меня на руках, возможно, он даже не догадывался, что я вполне могу передвигаться самостоятельно. Уже в начале осмотра на кресле я поняла, что дело складывается не лучшим образом. – Размеры плода не соответствуют сроку беременности, – бросила мой лечащий врач медсестре. Сенека, крепко сжимающий мою руку, обмяк и побледнел. Ко мне подкатили кресло-каталку и повезли в другой кабинет с аппаратом УЗИ. – Сердцебиения нет, – подтвердил новый врач. – Замершая беременность на сроке 6-7 недель. Срочное выскабливание. Как только я осознала случившееся, серый цвет из моей жизни исчез навсегда. Все краски пропали разом: мир стал чёрным. Я почти месяц носила в себе мёртвого ребенка. Он как-то почувствовал, что мама не только не хочет его, но и обвиняет в воровстве безоблачной жизни. Он умер, а я осознала, что хочу стать матерью… На выскабливание я шла своими ногами, шла и обливалась слезами, размазывая тушь по лицу. Вряд ли муж верил мне в тот момент: самое заветное из моих желаний исполнилось. Когда я пришла в себя после наркоза, его не было рядом. Впервые со дня нашей свадьбы. Я билась в истерике, рыдала по умершему ребёнку, а Крейн всё не приходил. В руку вкололи успокоительное, и я уснула, а во сне впервые увидела его – нашего белокурого мальчика с небесно-голубыми глазами. Малыш походил на ангела. Маленький, красивый и невинный, а я погубила его… Сенека пришел только утром. По его виду было нетрудно догадаться, что он топил своё горе в одном из местных баров. – Знаешь, – я взяла его за руку. – У нас был мальчик. – Откуда? – удивился он. – На таких сроках определить невозможно. – Чувствую, но в следующий раз обязательно родится девочка. В тот день я пообещала себе повзрослеть. Мы с трудом дождались положенного срока. Я выбросила все таблетки и презервативы. Спорт, правильное питание, здоровый сон, прогулки на свежем воздухе и полное отсутствие алкоголя любой крепости. Теперь я вела календарь, ежедневно измеряла базальную температуру и строила графики, но всё было безрезультатно. Прошло два года, а новая беременность никак не наступала. Мы ходили на приёмы к лучшим капитолийским репродуктологам, но те лишь разводили руками и доказывали, что мой организм совершенно здоров и готов к зачатию. Закончив с врачами столицы, я начала ездить к целителям из дистриктов, но те тоже ничем помочь не могли. Перепробовав все известные варианты, мы решились на ЭКО. Эмбрион прижился только с пятой попытки, а на шестой неделе произошел выкидыш, а потом ещё один – на четвёртой. Врачи опять развели руками, а когда предложили суррогатное материнство, я молча встала и вышла. Я хотела выносить и родить сама. В свой тридцатый день Рождения я напилась до такой степени, что стоять на ногах не могла. И как ни странно мне понравилось это чувство: оно помогало забыться. Я пила каждый день или почти каждый день, на душе было легко и весело: о муже я думала мало. Потом кто-то из друзей дал попробовать морфлинг, и я предпочла его алкоголю. Маленькая девочка внутри меня выросла и превратилась в бунтующего подростка, пытающегося всеми возможными способами заглушить боль оттого, что не может получить желаемое. Мой муж ждал окончания депрессии почти год. Жаль. Ему стоило сдать свою жену в лечебницу, а вместо этого он покупал зефир и качал её на качелях. Крейн должен был тогда требовать, а вместо этого умолял. С доктором Аврелием я познакомилась случайно. Он привёл меня обдолбанную и грязную домой. Тогда он и доктором-то не был. Писал диссертацию. Именно он рассказал о женских психотипах и посоветовал Сенеке полечить меня в одной клинике для наркозависимых. Так прошёл ещё один год. Мужу исполнилось пятьдесят два, а мои шансы стать матерью окончательно приблизились к 0. Мы решили сменить обстановку и отправились в очередное путешествие. Точнее, в последнее. Сюда. В Дистрикт-12. Оказывается, мой Сенека заболел раком желудка, а я и не замечала этого. В поездке он хотел попрощаться со мной. Задолго до женитьбы на мне Крейн года три занимал должность заместителя министра спорта, но быстро разочаровался в профессии и занялся отельным бизнесом, сохранив при этом знакомых в политических кругах. Около семи лет назад один из чиновников шепнул ему на ухо, что в самом далёком дистрикте от столицы произошла авария, в которой погибли два шахтера. – Да. Это были мой папа и его друг – отец Гейла, – потрясённая рассказом, вставляю я. – Был нужен человек, который бы возглавил проверяющую делегацию. Думаю, какому-то бюрократу стало лень до боли в печёнках ехать так далеко, а Сенека согласился: перед смертью он захотел сделать какое-то доброе дело. Пока он играл роль главного проверяющего, я отправилась в здешнюю школу: к детям тянуло до безумия. Местный храм науки и знаний уже тогда представлял собой весьма печальное зрелище тусклого колорита грязно-серых стен. Я ненавидела серый: он наводил тоску и напоминал о смерти бабушки и дедушки. В здание я заходила с тяжёлым сердцем. «Что можно там увидеть? – думала я. – Обшарпанные классы и измученные лица учителей, уставших от работы». Я ошиблась. Глаза слепило от яркости и живости разноцветных рисунков, которые украшали коридоры школы. Чудо? Сказка? Видение? Каково же было моё удивление, когда я поняла, что все картины написаны рукой одного человека. Мне захотелось познакомиться с художником. Сероглазая учительница показала направо, и я заметила невысокого, белокурого мальчика с чуть вьющимися волосами и небесно-голубыми глазами. Невероятно, но этот мальчуган был увеличенной копией малыша из сна, ребёнком, которого я потеряла. Те же волосы, те же глаза, та же добрая улыбка. – Как зовут мальчика, рисунками которого Вы украсили стены здания? – спросила я директора. – Он очень талантлив – я бы хотела познакомиться с его родителями. – Пит Мелларк. Отец владеет пекарней. Несколько часов я гуляла по здешним окрестностям, а к вечеру без труда нашла названное место. Открыла двери и оказалась свидетелем ужасной сцены: – Олух безмозглый! – истошно кричала женщина с перекошенным от злости лицом. Как можно было подпалить хлеб? – обращалась она к Питу, у которого на щеке горели алые пятна. – Кто теперь его купит? – Продайте мне, – предложила я, протягивая крупную купюру. – Сдачу оставьте, – проговорила я, и в ответ получила хищную улыбку. Я не желала верить в то, что мать бьёт собственное дитя. Люди никогда не ценят того, что имеют: богачи выбрасывают еду, не задумываясь о голодающих бездомных; сварливая жена клянёт мужа в то время, как её соседка плачет ночами в подушку от того, что никак не может выйти замуж; уставшая от ежедневных забот мать срывает злобу на детях – кричит и бьёт их, а другая ежедневно молит Бога о ребёнке… В тот же вечер в неброском номере местной гостиницы я рассказала обо всём Крейну. Он продолжая играть в «главного проверяющего», сделал вид, что берёт на контроль состояние условий труда шахтеров, нашёл какие-то документы о выплате материальной помощи семьям погибших и пенсии по потере кормильцев. – Запомни две фамилии, Эффи, – сказал он.– Можешь забыть моё имя, но помни Эвердинов и Хоторнов. Наводи иногда справки по поводу средств, выделяемых из бюджета. Деньги, положенные их детям, не должны оседать в карманах чиновников. – Хорошо. Буду контролировать, – согласилась я, не подозревая, что он высказал свою последнюю просьбу, – но мы должны забрать отсюда одного мальчика, увлекающегося живописью. В ту ночь я начала планировать похищение, и была готова на любую крайность, лишь бы вырвать Пита из когтей этой ведьмы. На следующий день Сенека придумал конкурс рисунков, в котором, естественно, победил твой муж, а я начала долгие переговоры с его родителями. Мать согласилась, как только узнала, что за его обучение и проживание ей не придётся заплатить ни цента, с отцом дело складывалось намного труднее. Он отпустил Пита только через неделю, когда понял, что в столице сына ждёт лучшая жизнь. А потом Сенека оставил меня, и я едва не сошла с ума. Никак не могла понять: почему вчера он спокойно гулял по саду, а сегодня не может встать с кровати. Маленькая девочка, жившая внутри меня, не смогла простить Крейна за то, что тот умер. Наверное, она скончалась вместе с ним. Эффи повзрослела. Темнота не окутала, не убила, не превратила в растение: у меня появился ребёнок – жизнь обрела смысл. Пит раскрасил мой мир всеми цветами радуги, стал лучиком света в бесконечном царстве тьмы. – Ты больше не пыталась забеременеть? – спрашиваю я. – Пыталась. Были любовники, Плутарх, но, как видишь, матерью я так и не стала. – Хеймитч сказал, что был знаком с твоим мужем. – Да. Сенека вытащил его из тюрьмы по условно-досрочному освобождению. Кажется, Эбернети убил мужа своей сестры. Мутная история, произошедшая лет тридцать назад. – Вы не первый раз спорите на что-то? – Не первый, – смеётся она. – Когда журналисты напечатали в газетах новость о нашей свадьбе с Плутархом, твой сосед отчитывал меня по телефону минут пятнадцать. Со вторым мужем я познакомилась на банкете у президента, в то время он разводился с третьей женой. Эбернети был уверен, что Крейн раз сто в гробу перевернулся с минуты, как я согласилась на второй брак. Я обозвала Хеймитча наглецом, считая, что встречу с Хевенсби старость. – Мы проживем лет пятьдесят, – настаивала я. – Готов биться об заклад, что не пройдёт и полгода, как ты подашь на развод, – парировал он. Через пять с половиной месяцев я обнаружила в своей постели мужа, лежащего на длинноногой стриптизёрше бара, в котором Хеймитч был самым почётным гостем. Именно он подсказал Плутарху название этого заведения. Пошёл на подлость, лишь бы выиграть спор, но я не стала рассчитываться, потому что он поступил нечестно. – На что же вы спорили? – На то же, что и в этот раз. На… – Китнисс, – уставшим голосом зовёт мама. – Мы закончили. – И? – голос Эффи становится привычно высоким и восторженным. – Не знаю, – мама пожимает плечами. – Утром станет ясно. – Я посмотрю? – робко просит Бряк. – С ним Пит, – со ступенек говорит Прим, и я замечаю за её спиной белый халат доктора. Четыре пары глаз сверлят моё лицо непроницаемыми взглядами. – Ладно, – через пару минут сдаюсь я. – Что толку? От меня пользы как от козла молока! Не умею я утешать и любезничать. Что говорить? Шансов на исцеление у Бонни мало. Он не один такой. Если к утру не подохнет, будем друзьями по несчастью. Стучу и дёргаю ручку. Пит сидит возле лежащей на полу собаки. Под щенком белая простынка. Чистая – добрый знак. – Знаешь, – говорю я, опускаясь на стул рядом с фиктивным мужем. – Имя Бонни ему совершенно не подходит. – Может, Персик? – Почему Персик? – спрашивает Пит пустым, лишённым всяких эмоций голосом. – Ну, он пушистый, круглый и рыжий. – Да. Персик – хорошее имя. – Послушай, Пит, Прим и мама выходят его. Бонни, то есть Персик, обязательно научится подавать лапу. – Конечно. Мне плохо понятны его чувства. Я бы никогда не стала расстраиваться из-за смерти козы, кота или бестолкового шпица. Но я не он. Пит бы нашёл нужные слова, а я ничего дельного придумать не могу. – Ты подбираешь всех несчастных и искалеченных? – наконец, выдавливаю из себя я. – Нет, – тихо отзывается он. – Только тех, кого люблю.