Нет худа без добра

Душно… А ещё не хватает воздуха. Пит так крепко прижал меня к себе, что я невольно начала задыхаться. Пит? Пит Мелларк спит в моей постели? Приоткрываю правый глаз и прикусываю губу. Точно. Его обжигающе-горячие руки плотным кольцом сжаты вокруг моего живота. Пит… Медленно отодвигаюсь чуть вперёд и аккуратно выныриваю из его объятий. Пит! Что же я наделала? Сажусь на кровати и, запустив пальцы в волосы, нервно озираюсь по сторонам. Что теперь делать? Пит спал в моей постели и не просто спал – я сама попросила его остаться. Чем только думала? Пит... И зачем дала тебе надежду? Снова. Я сама толком не поняла, почему… Почему? В голове не укладывается. Он и я спали вместе. Встреча с Раем, перебранка Эффи и Хеймитча, кошмар, выломанная дверь, моя просьба, его «всегда». Всё так просто и так сложно одновременно. Не знаю, отчего вдруг я попросила его остаться. Страх? Да! Но не перед Раем, а, скорее, перед новым кошмаром, в котором я теряю Пита, в котором он умирает. Или страх остаться одной?.. Пит ушёл, ушёл после слов Эффи. Ушёл искать Рая. Темнота вновь накрыла меня, а за ней пришла очередная истерика. Вечером он вернулся, выломал проклятую дверь, разбудил меня и чуть не ушёл опять… Пит… – Это нормально. Он твой муж. Ты его жена, – откуда-то из глубин сознания подаёт голос совесть. – Муж и жена обычно спят в одной кровати. – Но мы не обычные муж и жена, – взрываюсь я. – У нас фиктивный брак. Брак как способ закрыть людям рты. Мы не любовники. Мы не должны были. Пит. Оборачиваюсь назад. Он по-прежнему спит, только на другой бок перевернулся, а зелёное клетчатое одеяло съехало на бок, оголив левое плечо, покрытое вчерашним серым халатом. Так и не снял. Обхожу кровать и поправляю одеяло, немного наклонившись вперёд. Золотые ресницы мирно подрагивают, словно он быстро моргает, а на губах играет едва уловимая улыбка. Должно быть, ему снится что-то хорошее. – Клэр, например! – услужливо напоминает о себе совесть, брызгая в стороны сарказмом. – С ней он не только спал в этой кровати. Или даже вовсе не спал. Она, между прочим, любит его и вполне ему нравится. Снег в июле помнишь? От досады делаю шаг назад и пячусь к дверям. Бежать, бежать отсюда подальше и как можно скорее. Сегодня же в Двенадцатый! Одна или с Хеймитчем – неважно, главное, побыстрее уехать из Капитолия! Холодный пол предостерегающе кусает меня за голые пятки. Неприятно. Вернуться за тапочками или прямо сейчас начать собирать вещи? Что будет, когда Пит проснётся? Как я всё объясню? Как я объясню ему, если себе-то объяснить не в силах. Я обязана что-то сказать. Извиниться… Пит, прости меня. Прости за… Язык застревает в горле, и я давлюсь собственным кашлем, изо всех сил пытаясь откашлять хоть какую-то вразумительную речь. Нужно поесть. Да, естественно, нужно. Расслабляю руки, делая глубокий вдох. Поем, и станет веселей. На сытый желудок я обязательно что-нибудь придумаю. Встав на цыпочки, тянусь к верхней полке за коробкой с хлопьями, затем достаю глубокую тарелку, насыпаю туда сухой завтрак и заливаю его молоком. – Китнисс? – знакомый мужской голос застигает меня врасплох как раз в тот момент, когда я собираюсь взять в руки посудину и перенести её на кухонный стол. Я даже не успеваю подумать об его на редкость тихой поступи, а молоко вместе с шоколадными звёздочками уже летит на пол, забрызгивая белой жидкостью мои босые голени и нижние полки кухонного гарнитура. – Проклятье, – только и остаётся произнести мне, а потом опуститься на корточки и начать собирать фарфоровые черепки. – Что за проклятье! – Отойди, – строго говорит он, – не хочу, чтобы ты случайно наступила на осколки и порезалась, – швабра для пола, совок и веник появляются передо мной как по мановению волшебной палочки. Пара минут, и кухня вновь сияет чистотой. Я поворачиваюсь к Питу спиной, делая вид, что наблюдаю за движением самолета, который пролетает по небу, оставляя в прозрачной синеве широкую белую полосу. Не могу заставить себя посмотреть на мужа. Больше всего я боюсь, что он сейчас подойдёт ко мне, обнимет сзади, скрестив руки на животе, а затем положит подбородок на плечо. Боюсь и жажду этого одновременно. А потом меня накрывает стыд. Мучительный и беспощадный. На мне только одна рубашка. Всего лишь ночная сорочка да бельё. – Брось, – начинает было совесть, – он уже видел твою ночнушку в день приезда Эффи, когда колотил в дверь спальни не меньше четверти часа. – Да и вообще глупо стесняться сорочки, если ты провела с ним ночь. – Умолкни, – шиплю я, прикрывая рукой глаза, а вслух добавляю. – Пит, я хочу уехать, хочу вернуться домой, в Двенадцатый. – Выставка ещё не окончена. Дай мне неделю. Уедем вместе. – Нет, – взмаливаюсь я. – Я должна уехать прямо сегодня. Лучше дневным поездом. Не могу больше оставаться в Капитолии. – И отчего ты бежишь? – голос Пита совсем рядом, в паре сантиметров от моего уха. Его дыхание щекочет кожу, отправляя гулять по шее целое полчище мурашек. – От Рая или от меня? – Я не убегаю! Капитолий, он… – повысив голос, яростно возражаю я, прекрасно понимая, что лгу. Лгу ему и самой себе. – Дай мне время, Пит, – наконец выдавливаю из себя я, сбавляя голос до шёпота. – Пожалуйста, дай мне время. – Ладно, – также тихо соглашается он. – Но взамен, – я замираю, считая удары собственного сердца, – ты должна написать заявление. – Заявление? – руки начинают дрожать, и я обхватываю себя за плечи. – Какое заявление? О том, что Рай напал на меня возле галереи? Я ничего не помню, к тому же камеры… – Я говорю не о вчерашнем, – Пит дотрагивается до моих плеч и заставляет развернуться. Небесно-голубые глаза покрыты красными прожилками. Не выспался или заболевает? – Нужно написать заявление об изнасиловании. – Нет… Мы всё равно ничего не докажем. – Докажем, – заявляет он решительным тоном, опускаясь на соседний стул и приглашая меня сесть рядом. – Я знаю, чего ты боишься: у нас нет ни одной прямой улики, а потому исход дела заранее кажется провальным, но, если разобраться, всё не так плохо, потому что у нас есть уйма косвенных улик. Если их совокупность позволит установить виновность Рая, то его обязательно посадят. У полиции будут показания потерпевшей, показания свидетелей, данные из дела, которое закрыли после того, как ты забрала заявление, осмотр места происшествия. Это всё должно было остаться, можно подшить к делу сведения о беременности и последующем выкидыше, которые предоставит доктор Менковски. Нужно доказать только две составляющие: факт изнасилования и виновность Рая. Здесь поможет Хеймитч. Сам я ничего не видел, но я могу рассказать о нашем разговоре, его неприязненном отношении ко мне и намерении отомстить. Эбернети удалось отправить на анализ генетический материал, собранный после выкидыша. Мы получим результаты экспертизы ДНК. Раю придётся пройти тест на подтверждение отцовства. Кроме того стоит задействовать доктора Аврелия. Как врач он может дать заключение о твоём психологическом состоянии, подтверждающем, что ты пережила сексуальное насилие. Китнисс, если ты заявишь в полицию, всё может получиться. – Я не знаю, – Пит говорит слишком хорошо. Его аргументы – им хочется верить, но… Один раз я уже доверилась Хеймитчу, и что из этого вышло? Если я заявлю в полицию, вся грязь, которую мы так тщательно скрывали, неиссякаемым фонтаном польется нам же на голову. Журналисты мгновенно выяснят истинную причину нашего брака. Си Джей с удовольствием покопается в грязном белье семьи Мелларк – Я не знаю, Пит. Не знаю. Просто отпусти меня. Я хочу домой к маме и Прим. – Обещай подумать, – он берет меня за руку, мягко сжимая пальцы. – Хорошо, – медленно киваю я и прибавляю через паузу. – Не ищи его, пожалуйста. Как ты его найдёшь? Капитолий огромен. Он может быть где угодно. А ещё, – мне хочется объяснить, что я боюсь за него. Теперь даже больше, чем за себя. Пит не должен выслеживать Рая, сам или через подставных лиц. Не должен, потому что, если он найдёт своего брата, то убьёт его или же пострадает сам. Нельзя… Нельзя! – Пожалуйста, не трогай его. Я не хочу, чтобы ты сел в тюрьму за убийство. Поднимаюсь со стула и, шлёпая босыми пятками по прохладному полу, направляюсь в сторону спальни. Нужно собирать вещи. Дома, в Двенадцатом, я подумаю о Рае, о заявлении в полицию и о сегодняшней ночи. Дома, а сейчас… Останавливаюсь рядом с письменным столом и выдвигаю второй ящик. Пусто. Точнее, там лежит только мой карандашный портрет да несколько нужных Питу безделушек – нефритовый браслет канул в лету. Возможно, его выбросила Эффи, но это совсем неважно. Секунду-другую меня переполняет совершенно идиотское счастье, потому что второй ящик стола снова принадлежит только мне. *** Большая рыжая улитка по имени солнце неторопливо клонится к закату. Шумящие, расталкивающие друг друга люди, везущие за собой огромные чемоданы, суетясь и переругиваясь, лениво разбредаются по вагонам. Протяжные гудки снующих туда-сюда поездов превращают наш с Питом диалог в обрывки случайно брошенных фраз: – Обещай, что напишешь заявление. – Обещай, что не будешь искать Рая. – Вы оба упрямые ослы, – Хеймитч подхватывает мою дорожную сумку и, обменявшись с Питом крепким рукопожатием, бодро запрыгивает на подножку. – Давай уже, парень, иди. Состав тронется с минуты на минуту. Я пригляжу за твоей жёнушкой. – Обещай, – начинаем мы оба, но не заканчиваем, и Пит устало прикрывает глаза. – Позвони, как доедешь. – Ладно, – обещаю я, созерцая слегка поржавевшие рельсы. – И ты тоже. – Вечером, в 20:15, пока твой муж гуляет с собакой. – Точно, – смеюсь я, вспоминая разговор «незнакомцев» на свадьбе у Финника. – Тогда до встречи в Двенадцатом. Следуя в вагон за Хеймитчем, я прилипаю к первому попавшемуся окну и долго машу Питу рукой. Он по-прежнему стоит на перроне. Я теряю его из вида лишь в тот момент, когда противный поезд трогается с места. *** – Выберите одну из игрушек, миссис Мелларк, – говорит доктор Аврелий, вываливая передо мной груду поломанных кукол, плюшевых зверюшек с оторванным ухом или двумя, и омерзительного рыжего клоуна с откусанным носом. – - Выберите ту игрушку, которая Вам нравится меньше всего. Вчера вечером я вернулась домой. Счастливые мама и Прим встречали меня на вокзале, а задорно тявкающий Персик юлой вился вокруг их ног. – Кендру Мелларк с трудом хватило на неделю, – прошептала мама, чмокая меня в щёку. – Твоя свекровь сказала, что эту собаку проще убить, чем прокормить. Он перегрыз ей все стулья. – Ну, здравствуй, мохнатое недоразумение, – прошептала я и потрепала щенка за загривок, а он, нагло воспользовавшись ситуацией, лизнул мои пальцы. А потом мы пили чай и болтали о всякой ерунде, происходящей в столице: о моих фотографиях, об университете, Цинне и своеобразных жителях Капитолия – обо всём, кроме встречи с Раем и ночи, проведённой в объятиях Пита... – Миссис Мелларк, – психиатр возвращает меня к действительности, постукивая пальцами по столешнице. – Окажите мне услугу, выберете одну из игрушек, – кидаю быстрый взгляд на поломанные предметы и останавливаю свой выбор на клоуне в полосатой тельняшке. У него перекошенный рот, выпученные голубые глаза и бледно-жёлтое лицо. – Вот этот, – говорю я, указывая на вызывающую отвращение куклу. – Почему? – Он чем-то напоминает Рая. – Прекрасно, – мужчина подпирает левой рукой подбородок, а правой – трёт переносицу. – Расскажите, что случилось за день до того, как Вы покинули Капитолий. – Мой муж ведь уже ввёл Вас в курс дела, не так ли? – говорю я, глядя на растянувшегося возле холодильника шпица. – Не зря же Вы обивали порог моего дома с девяти часов утра. Это он попросил Вас приехать? – Мне бы хотелось услышать Вашу версию событий. – Да мне нечего рассказывать, – встаю и ставлю на плиту чайник. Нужно хоть чем-нибудь занять руки, иначе я выдерну себе пальцы. – Я ничего не помню. Этот человек выслеживал меня уже давно. Окликнул возле картинной галереи. Понятия не имею, чего он хотел. Пит и Хеймитч считают, что ему были нужны деньги и, возможно, с помощью угроз он хотел вымогать их у меня. – Что Вы почувствовали, когда увидели его? – Страх. Прежний парализующий страх. И ещё много чего, но ужас пересилил все остальные чувства. – Скажите, что Вас расстраивает больше всего в сложившейся ситуации? – доктор отодвигается в сторону и зачем-то усаживает клоуна на ближайший стул. – Я потеряла столько времени, месяцами не выходила из дома, могла гулять только в сопровождении Пита, Хеймитча или Прим, боялась посмотреться в зеркало, считала себя грязной или даже хуже – человеком второго сорта. Постоянно слышала шепоток за своей спиной. Моя жизнь, как будто по кусочкам рассыпалась, мне понадобилось семь месяцев, чтобы собрать себя в единое целое, но всё равно я не стала прежней. А он, он в это время припеваючи жил в Капитолии, проматывая деньги родителей. – Не мне, Китнисс, – скажите это ему, – кивком головы доктор указывает на клоуна, прижатого к железной спинке стула. – Ему, – удивляюсь я. Хочется повертеть пальцем вокруг виска. – Клоуну? – Ну да, – мой лечащий врач улыбается своей фирменной премерзкой улыбочкой. – Вы ведь сказали, что он напоминает Рая. Вот и дорисуйте картинку. Представьте, что на стуле сидит Ваш обидчик. Выскажите ему всё, что думаете. И ни в коем случае не стесняйтесь в выражениях. Наверняка мистер Эбернети научил Вас паре крепких оборотов. Не обращайте внимания на меня. Освободите душу и тело. Гнев, ненависть, страх, презрение – все отрицательные эмоции должны выйти наружу. Вот он Рай. Перед Вами. ‒ Клоун не Рай! Это всего лишь игрушка, адски уродливая игрушка, ‒ просто говорю я, не зная как реагировать. ‒ Это упражнение… – Послушайте, Китнисс! Вы так долго молчали, так не молчите сейчас! Проблемы нужно проговаривать, а не заталкивать их глубоко внутрь. – Ладно, – приходится поддаться мне на уговоры своего лечащего врача, и слова, напоминающие бушующий водопад, вылетают из моего рта со скоростью пули. – Пока ты жил, я существовала. Я боялась выйти из дома, а ты заводил новые знакомства. Мне было тошно глядеть на своё обнажённое тело, а ты развлекался. Я сидела в клетке, сотканной из стыда и страхов, а тебя даже позор не коснулся. Я просто дышала, наблюдая мир через оконное стекло, а ты преспокойно разгуливал по столице. Я собирала себя по кусочкам, а ты так и не ответил за совершённое преступление. Удивительно, но сегодня я даже не плачу, просто смотрю на омерзительного рыжего клоуна. Рай или не Рай – это не имеет значения. Я смогла. Я сказала! – Браво, дорогая миссис Мелларк, – психиатр воодушевлённо хлопает в ладоши. – Великолепная речь. Вы чувствуете освобождение? – В какой-то мере да. – Так чего же Вы хотите теперь? – он складывает руки домиком и вновь принимается что-то записывать. – Вы прошли подготовительные курсы, вполне достойно сдали тренировочные экзамены, впереди маячит поступление в колледж или университет. Какова дальнейшая цель? – Я хочу, чтобы человек, разрушивший мою жизнь, понёс наказание. Я не желаю ему смерти, но требую справедливости. – Что же Вам мешает добиться этой справедливости? – Отсутствие веры, – вздыхаю я. – А если ничего не получится?! Мне снова придётся всё рассказывать. В полиции, в суде… Как, куда, пойти на то проклятое место. Я переступлю через себя, а мне никто не поверит. Вдруг всё окажется бессмысленным. – Мы не узнаем этого, пока не попробуем, – доктор внимательно смотрит в мои глаза, а потом резко переводит взгляд на грудь. – Вы больше не носите медальон? Он Вам разонравился? – Медальон, – прикрываю рукой оголившиеся ключицы. Медальон… – В ночь после встречи с Раем, мне приснился кошмар. Я сорвала украшение, потому что цепочка запуталась и сдавила моё горло, хотела положить на тумбочку, но, видимо, не рассчитала силы и промахнулась. Он закатился за спинку кровати и остался в Капитолии. – Вы помните, что Вам снилось? – Рай запер нас в каком-то сыром, полуразрушенном здании. – Вас с мистером Мелларком? – Да, а потом Рай убил его. Наверное, я как обычно кричала, – мой голос становится похожим на писк мыши, – Пит выломал дверь, и… – И? – психиатр показательно изгибает правую бровь. – Я попросила его остаться. – Остаться в Вашей постели? – Да, чёрт подери, – взрываюсь я и опять подхожу к чайнику, который кипит не хуже меня. – Больше ничего не было. Ничего. Мы просто спали в одной кровати. – Хорошо, – доктор Аврелий примирительно выставляет руку вперёд. – Если Вы считаете это нормальным, то я ничего не имею против. – Я вовсе не считаю это нормальным. Я вообще не знаю что теперь с этим делать. Когда я думаю о той ночи, то чувствую себя преступницей. Как теперь смотреть Питу в глаза? Он, конечно, не заговорит об этом первым, но… – Вам нравится мистер Мелларк, не так ли, Китнисс? – Что? Нет. Вовсе нет. Точнее, конечно, он мне нравится. Он хороший человек и многое для меня сделал. Я жива только благодаря ему и Хеймитчу. Но он мне не нравится так, как считаете Вы. Мы поженились по необходимости. Я хотела уберечь Прим. Мы стараемся быть друзьями. – Насколько я помню, Ваши отношения с Гейлом Хоторном тоже развились на фоне дружбы. Это только в книгах и фильмах настоящая любовь начинается с одного взгляда, а в жизни проходят дни, месяцы, годы прежде, чем человек понимает, что влюблён в кого-то, кто был с ним рядом очень долгое время. К примеру, я сидел со своей женой за одной партой с первого класса и ни разу за десять лет не посмотрел на неё, как на интересную девушку. Невысокая, худенькая, совершенно плоская, в очках, с некрасивым пучком волос на затылке, она казалось мне обычным синим чулком. Всё изменилось в один миг. Она играла в школьном спектакле ангела. Если бы Вы только слышали, как она пела. И это её белое платье с крыльями, блестящие волнистые волосы и пронзительно голубые глаза. Она не играла ангела, она была им. Я влюбился в неё как последний дурак. – Это всё замечательно, но это не наш случай. Я по-прежнему люблю Гейла. – Так любите, что три дня назад выбросили медальон с его фотографией и даже не вспомнили об этом. – Я была растеряна и торопилась, когда собирала вещи. К тому же, у меня всё ещё есть его платок. Смотрите, – я выворачиваю наизнанку карман блузки и вытаскиваю оттуда кружевной кусок ткани, на котором легко читаются две буквы: П.М. – Пит Мелларк, я так понимаю, – простодушно улыбается мой собеседник. – Это абсолютно ничего не значит! – продолжаю упорствовать я, краснея от смущения и досады. – Платок Гейла наверху, я оставила его, когда уезжала на свадьбу в Дистрикт-4. Обнаружила пропажу в поезде, и Пит одолжил мне свой платок. – Который Вы, естественно, забыли вернуть. – Возможно, но Вы старательно убеждаете меня в том, чего нет на самом деле. Вам потребовалось десять лет, а у меня прошло только восемь месяцев. Не слишком ли маленький срок? Пит даже по собаке горевал дольше. – Складывается ощущение, что Вы боитесь злых языков, милая Китнисс. Кто что скажет? Восемь месяцев – это не срок! Она предала жениха! Это несправедливо и даже гадко по отношению к Гейлу Хоторну. Люди всегда найдут за что осудить, но большинство забудет о Вас через неделю. Знаете, моя бабушка любила повторять, что главными моралистами во все времена были и остаются блудницы, воры и убийцы. Не сказать, что я во всём разделяю её теорию, но в ней определённо есть рациональное зерно. – Я больше не хочу любить. Любовь приносит боль. Любовь – худшее из зол. Я любила папу и Гейла, но они умерли. Любила маму, она замкнулась в себе, стеной отгородившись от меня. У меня есть Прим. Мне вполне достаточно её. – Если Ваш жених любил Вас, он бы пожелал Вам счастья, а счастье невозможно без любви. Любовь – это риск, но риск оправданный. Она приносит куда больше радости, чем боли. Спросите про любовь у своего бывшего жениха. – У Гейла? – недоумеваю я. – Но он ведь умер. – Вот именно умер, милая Китнисс, – доктор встаёт со стула и, тщательно протерев очки, произносит слегка нараспев. – А ведь я, кажется, проспорил Вашему соседу червонец.