Нет худа без добра

– Впрочем, – говорит Китнисс, поднявшись на цыпочки и закусив нижнюю губу, – если у тебя другие планы, то их не стоит менять ради меня. Я делаю шаг вперёд и касаюсь любимых губ своими. Целую мягко, нежно, осторожно, но в то же время напористо. Провожу языком по её зубам и дотрагиваюсь до нёба. Даже, если это очередной каприз, игра или ещё чёрт знает что, я поверю ей. Поверю, потому что хочу верить. Попробую в последний раз. И пусть доктор Аврелий катится в преисподнюю. Лучше уж сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть. – Только полный идиот испытывает свою удачу дважды за день, не так ли? – говорю я, когда в лёгких заканчивается весь воздух. – Ну, – тянет она, опуская глаза в пол и становясь пунцовой, – ты – мой муж и имеешь право ко мне прикасаться. «Муж», – она столько раз произносила это слово, обращаясь ко мне, пытаясь задеть и обидеть, что я с некоторых пор начал воспринимать обыденное выражение как ругательство. В её голосе, улыбке, глазах почти всегда сквозила насмешка. А ещё время от времени она добавляла: «фиктивный». Но сейчас… Сейчас это слово прозвучало по-другому. Я действительно её муж. Законный и настоящий. А она – моя жена! Жена, которая не просто приняла и согласилась, не имея другого выхода, а потому что сама сделала свой выбор. Китнисс не сдержала обещания. Возможно, она с самого начала не собиралась подписывать те проклятые бумаги и, скорее всего, пошла на обман намеренно, надеясь, что прогулка к озеру изменит всё. – Знаешь, – скрещиваю руки на затылке, сдувая со лба не вовремя упавшую чёлку, – а пошлю-ка я к чёрту все дела. Не будем ждать вечера. Пойдём на свидание прямо сейчас. – Прямо сейчас? – она зажимает ладонью рот, отчаянно пытаясь стереть с лица не во время появившуюся улыбку. – Но на часах только восемь. – И что?! – Ты забавный! – на этот раз Китнисс не прячет белоснежные зубы за тонкими пальчиками и позволяет смеху вырваться наружу. Он напоминает мне брызги воды из фонтана. Живой, чистый, задорный и искрящийся. – Куда же мы пойдём так рано? Хотя, – она делает глубокий вдох и, посмотрев по сторонам, задаёт неожиданный вопрос: – Ты ведь так и не был в мастерской после возвращения из Капитолия? – Нет. – Тогда. Пойдём наверх. – Мягкая рука находит мою ладонь, наши пальцы переплетаются, и мы не спеша начинаем подниматься по лестнице. – Закрой глаза, – шепчет Китнисс, когда мы оказываемся у дверей в студию. – Зачем? – удивляюсь я. – Просто закрой и доверься мне. – Признайся, что пока меня не было, вы с Хеймитчем проделали дыру в полу, и ты собираешься меня туда скинуть. – Нет, я просто выбросила весь твой инвентарь и хочу показать, как там стало просторно, – Китнисс наигранно хмурится, отчего меж её бровей залегает глубокая морщинка, – просто закрой глаза, Пит. Пожалуйста, а то сюрприза так и не выйдет. – Ваше желание для меня закон, миледи, – я склоняюсь в низком реверансе, послушно прислонив к прикрытым векам левую ладонь. – Пойдём уже, – любимая снова хохочет, придерживая передо мной дверь, – аккуратно порог – не ударься о дверной проём. Вот так, а теперь чуть ближе. Не бойся: пол по-прежнему целый. Мы останавливаемся примерно в центре мастерской, и Китнисс отпускает мою руку. Я по-прежнему стою с закрытыми глазами и чувствую себя не слишком уютно. Однако порой желание сделать приятное любимой женщине оказывается сильнее внешних неудобств. – Мы рисовали эту картину вместе с твоей мамой. – В её голосе ощущается явная сдавленность. – Я готовила для тебя сюрприз, и мне хотелось, чтобы этот рисунок был таким же ярким, как твой. Миссис Мелларк очень помогла мне, а то я бы обязательно испортила заготовку, – она делает ещё один глубокий вдох, а потом звучно произносит: – С днём Рождения, Пит. Я ведь так и не поздравила тебя. Я открываю глаза и натыкаюсь взглядом на золотисто-оранжевое солнце, в центре которого каллиграфическим почерком выведено имя «Пит», а по краям расходится не меньше двадцати лучиков. Настоящая картина, которую две такие разные женщины рисовали для меня. – Очень близко, да? – Что? – не понимаю я. – Лучики располагается слишком близко, маленький зазор между ними, – улыбаясь, объясняет она, а я даже моргнуть боюсь. Вдруг прикрою глаза на мгновение, и дорогой сердцу подарок исчезнет. – Золото, янтарь, мандарин и кораллы, Вам удалось получить невероятно красивый оттенок. Словно восход в лесу. – Тебе нравится? – Очень. Прочитаешь мне качества, которые написала? – Хорошо, – она смущается, но головой всё же кивает. – Ты талантливый художник и превосходный пекарь. – С этим даже не буду спорить, – произношу я с шутливым самодовольством и глажу себя по голове. – Ты надёжный. Заботливый. Терпеливый. Смелый и благородный. – Даже страшно, что ты придумала дальше. Вдруг я не оправдаю твоих надежд. – Мы вместе придумывали, – грозя пальцем и скривив губы, отвечает моя жена. – А ещё неунывающий, ответственный, весёлый, умный, отзывчивый, внимательный и… Я слушаю Китнисс, затаив дыхание. Она словно дождь в пустыне. Необходимая. Возвращающая к жизни. Необыкновенная. Я бы хотел видеть её такой всегда. Помнить. Рисовать… – Ты не способен на подлость. Хороший сын. Добрый человек. Честный, искренний. Ласковый и верный. – Итого двадцать. – Двадцать… Я хотела устроить праздник. Хеймитч даже был готов надеть колпак. – Мы отметим. В следующем году отметим обязательно. Танцами, песнями и тортом, – улыбаясь, обещаю я, заправляя за её ухо выбившуюся из растрепавшейся косы непослушную прядь волос, – вот увидишь. А сейчас нам нужно переодеться и принять душ. Не можем же мы пойти к Сэй в мятой и не слишком-то чистой одежде. И хорошо бы позавтракать. Как ты смотришь на свежие тосты с козьим сыром? А вечером, пожалуй, заглянем в пекарню. Хочу поблагодарить маму за то, что она помогла тебе. – Тогда до встречи на кухне, – произносит Китнисс, и, боязливо приподняв ладонь, касается моей щеки. Её движения мягкие, неторопливые, нежные. У подбородка я перехватываю маленькую руку и накрываю своей, поднося к губам и целуя каждый пальчик. – До встречи на кухне, – повторяю я и на прощанье, чмокая жену в нос. Оставшись один, подхожу к окну и распахиваю его настежь. Лёгкий ветерок приятно обдувает лицо и наполняет душную мастерскую блаженной прохладой. Вдали, едва покачиваясь, зеленеют верхушки деревьев. Где-то снизу, у самого края веранды притаилась небольшая серая птица, которая склонив голову, заливисто поёт о лете…А ведь я так и не спросил её о лесе. Теперь уже о нашем. Ничего, спрошу за завтраком. Если уж Китнисс перестала оглядываться в прошлое, то кто я такой, чтобы самолично подрезать себе крылья? И, размахнувшись, я выбрасываю далеко вперёд медальон с фотографией Хоторна… *** Надев белую футболку и джинсы, спускаюсь в гостиную. Мама, должно быть, уже рвёт и мечет. Стоило позвонить ей ещё до похода в мастерскую. Дотрагиваюсь до телефонного аппарата, чтобы набрать знакомые цифры, но кто-то опережает меня ровно на полсекунды. – Здравствуй, мама, – уверенно произношу я. – Так вот кто я для тебя на самом деле, – отвечает мне смеющийся голос, похожий на звон тысячи серебристых колокольчиков. – А ведь я старше тебя всего на пару лет. – Доброе утро, Клэр! – Здравствуй, – в трубке звучит пауза. – Значит, у тебя всё в порядке. Вчера я звонила весь вечер. – Пошёл дождь, и нам пришлось заночевать в лесу. Там плохая связь. Наверное, твой сигнал не прошёл, а утром, пока мы возвращались, телефон разрядился. – Если ты до сих пор в не пекарне, значит, вы помирись. – Мы и не ссорились. Просто я был ослом. – Ну, естественно, не ссорились, – в трубке опять слышится хохот, – ты всего лишь хотел развестись. – Послушай, Клэр, – начинаю я, как можно спокойней. – Нам нужно поговорить не по телефону. Рисунки, книга, фотографии – я не отказываюсь от них. – Тогда давай пообедаем сегодня. – Сегодня, нет. – Понимаю, – Клэр снова смеётся и при этом так громко, что я едва различаю слова, которые она произносит. – Второй медовый месяц? Ладно, забудь. Тогда, может, увидимся завтра? Я уже проработала немалое количество материала по Дистрикту-12. У вас очень своеобразные законы и милая библиотека. – Хорошо, давай завтра поужинаем вместе. – Тогда до встречи, – и мы оба кладём трубку. – Си Джей звонила? – звучит с последней ступеньки лестницы любимый голос, рассерженные нотки которого заставляют меня вздрогнуть. И как ей удаётся подходить вот так: без единого звука? Оборачиваюсь и замечаю Китнисс, застывшую у мраморных перил и прожигающую меня насквозь испытывающим взглядом. – Клэр пишет книгу – ей нужна моя помощь. – Приглашаю Китнисс подойти ближе, но она будто из вредности не трогается с места ни на дюйм, гневно покачивая головой. – Значит, скоро мы опять начнем ужинать втроём? – Все-таки я был прав: ты не любишь Клэр, – говорю и, как дурак, улыбаюсь своей догадке. Китнисс ревнует. Ревнует меня к Клэр, так же сильно, как я ревновал её к Хоторну. – А у меня есть причины её любить? – А любить меня у тебя есть причины? Красивые щеки розовеют, она нервно сглатывает слюну, и, прикусив нижнюю губу, произносит полушепотом: – Разве есть хоть кто-то, кто не любит тебя? Поднимаюсь с дивана и подхожу к ней. Тёмно-синее платье, туфли-лодочки и каскад густых распущенных всё ещё влажных волос… Она и утром была красивой, но сейчас... Сейчас я отчаянно пытаюсь подавить стойкое желание, просыпающееся внизу живота. В конце концов, наше первое свидание только началось, и я никому не позволю его испортить. Не сегодня. Не в этот раз. Приподнимаю жену за подбородок и заставляю посмотреть себе в глаза. – Это можно расценивать, как «да»? – Можно.