Ещё одна попытка

***

Работы ещё очень много. Покрасневшие ладони, покрытые кровавыми мозолями, немилосердно горят. Тот, кто сказал, что инструмент может стать продолжением руки явно никогда не имел дело с лопатой. Пот струится по спине, лицу. Смывает пыль с глаз. Металлическое навершие с трудом проникает в кучу гравия. Одно движение, и она становится чуть меньше. Почти и незаметно. Капля в море. Город или то, что от него осталось полнится стуком, грохотом, молотом кувалд и кирок. Визгом пил. Хрустом перебрасываемого строительного мусора. Словно оркестр, играющий сотню аккордов за раз. Песня стали и камня вытесняет другую. Страшную мелодию, зазвучавшую сразу после катастрофы. Донован останавливается. Прикрывает и тут же распахивает веки. Лишившийся всего торговец сам вызвался добровольцем в отряды по разбору завалов. Это не было жестом доброй воли. Или благородным порывом души. Просто стоять там, за городом, в бывших пшеничных полях. Среди сотен страдающих. Видеть, как жизнь угасает в глазах знакомых. Слышать, как раненые борются с болью молитвами, так как другие средства либо закончились, либо бесполезны. И знать, что где-то здесь находится твой сын, уже отказавшийся от борьбы. А второй ребёнок исчез в огненном вихре, превратившем несколько кварталов в почерневшую массу опалённых камней. Это выше его сил. Усталость отвлекает. Это лучшее средство от плохих мыслей во времена, когда невозможно залить их элем. Цокот копыт за спиной. Обернуться. Прикрыть глаза, спасаясь от нестерпимого сиянья белоснежных одежд всадников. Сверкающие доспехи. Искрящиеся пряжки на уздечках лошадей. Переливающиеся серебром пустые белые знамёна. Донован отворачивается. Работы ещё очень много.

***

Служанка тихо прикрывает дверь. Комната вновь погружается в тишину. Девушка лежит на кровати. Настолько роскошной, что продав её можно было бы купить небольшое крестьянское хозяйство. Впрочем, сейчас Атеса это беспокоит в последнюю очередь. Частный санаторий, где раньше отдых могли позволить себе лишь богачи, теперь вынужден открыть двери. Иначе, остался бы и без дверей, и без окон, и без этих самых кроватей. Хлынувшие после побоища беженцы не церемонились. А у остатков стражи дел было хоть отбавляй, чтобы взять на себя заботу о лежащем на отшибе курорте. «Пора уходить. Надо уходить. Исчезнуть!» Пущенная по кругу мысль. Как белка в колесе. То будит его по ночам, заставляя вскакивать и хвататься за первую попавшуюся одежду. То затихает, едва слышно позвякивая призрачными кандалами. Присесть у изголовья алькова. Убрать со лба Анны непослушную прядь. Из всех подопечных выжила лишь она одна. И это почему-то успокаивает. Приглушает ощущение нависшей опасности. Делая её менее близкой. Менее серьёзной. Словно размывая грани приближающегося к горлу лезвия. Прикоснуться к чужому разуму, ставшему за последние дни таким родным. Проникнуть внутрь. Утонуть в невероятной нежности. Тёмно-фиолетовый океан принимает его в объятья. Пьянит ароматом преданности. Ласково подбрасывает на волнах гордости. Не штормовые, но и их достаточно, чтобы сдвинуть его с места. Ледяные крупицы маленьких обид, скатанные жизнью в крупный ком. «Я мог бы без труда его разобрать. Растопить. Уничтожить. Но как не хочется что-либо здесь менять!» Он медленно приближается к самому центру. К окружённому пламенно-красным ореолом «солнцу». Уворачиваясь от молний-воспоминаний. Подсознательных ям, выбраться из которых будет одинаково сложно, как проникшему, так и хозяину. От инстинктивных побуждений. Оглушаемый чужими мыслями. Идти туда, где в пылающем нимбе любви, возвышаясь на безбрежным морем «горело» его изображение.

***

Гигантская глиняная рука возникает из стены и тянется к ней. Анна пытается убежать, но земля — мягкая и податливая — прогибается под каждым шагом. Она ощущает прикосновение влажных пальцев. Чья-то липкая, потная ладонь опускается по спине. Быстро ныряет под платье. Ненадолго останавливается на вершин ягодиц, лишь затем чтобы со знанием дела вновь начать подниматься, ощупывая каждый кусочек её трепещущего тела. Она смогла собраться с силами и обернуться лишь когда почувствовала на шее шершавый язык. «Этого не может быть. Только не сейчас. Только не снова!» Дядя предлагает конфету, удерживая второй рукой за косу. И Анна вновь неспособна отказать. Хлопнула дверь. Она просыпается, лишь затем чтобы оказаться в новом кошмаре. Незнакомый потолок. Тепло, уютно. Справа, позади Атеса — окно. Грязное, хмурое небо. Лицо Безбожника окаменело. Взгляд направлен куда-то через неё. У самого входа в комнату стоит Он! Анна скорее осознала, чем почувствовала тёплую влагу под бёдрами Мелкая дрожь отбивает зубами сложный ритм. Её взгляд переходит от одной фигуры к другой. Те же выражения. Тот же проклятый непонятный язык. Те же жесты. Презрение. Бывший охранник и фальшивый прислужник. -Извини, но это только твои проблемы, — Атес вытирает с её щеки слезу, и страх ослабевает. Судорожно сжатые челюсти расслабляются. Вкус крови заполняет рот, а откусанный кончик языка скатывается по горлу в желудок. Незнакомец неприятно морщится. Что-то говорит. — Я буду говорить на том наречии, на каком захочу. Благо, ты понимаешь его не хуже меня. — Мне не хочется осквернять уста этой жуткой речью, но ты не оставляешь мне выбора. Хочешь показаться добреньким перед этой потаскушкой? — Странно, я думал — уста оскверняют грубость и хамство, а не сам разговор. Пусть и не, а родном языке. — Я не собираюсь соревноваться с тобой в острословии! Предлагаю в последний раз — уйдём вместе. Этот город уже небезопасен. «А кто его таким сделал?! Невольная мысль. Анна удивляется собственной наглости. И тут ловит улыбку Атеса: — Прощай, Верван. Остаётся надеяться, что мы больше не встретимся. — Но Святое воинство… — Или ты забыл, как я поступаю с теми, кто обижает моих родных?!

***

Вечер пробирается в комнату, как змея в птичье гнездо. Не спеша. Угрожающе медленно. Не ожидая сопротивления. Громадные деревья во дворе пансиона, разукрашенные осенними красками, пылают, подожжённые спичкой заката. Редкие палатки беженцев просвечиваются горящими внутри свечами. Размытые тени на людей на фоне тусклого жёлтого сияния кажутся ненастоящими. Аморфными. — Значит, Святое воинство пришло в город… Мир с каждым днём становится всё меньше. Кто мог подумать, что мне придётся бежать от собственной судьбы настолько буквально! Анна ужинает. Без аппетита, откусывая крошечные кусочки халвы. Её сознание дрожит, пульсирующе сжимается. Обваливается, как застаревшая штукатурка со стены. Ужас, охвативший девушку, стоило ей понять тяжесть своего состояния, пробивал ментальные барьеры Атеса, как таран. Безбожник блокирует чужой страх, консервируя его в самых дальних уголках мозга. Превращая в маленькие кристалы памяти. Беспрекословное повиновение. Ест, когда просят. Пьёт по приказу. Даже позволяет за собой ухаживать. Животная покорность. Один из тех редких случаев, когда Атес не знает, что сказать, как успокоить. «Зачем тебе всё это нужно? Когда город охватило пламя, ты, сам того не осознавая, переместился к ней. Защитил. Но зачем? И почему не покинул санаторий, как только передал её на попечение местных работников?! Твоё присутствие ведь не обязательно!» Тихий стук. Скрип двери. Знакомое дыхание. Глубокое. Размеренное. Анна вздрагивает. Взор мутнеет, и беспамятство забирает её в свои владения, даря минутный покой. Глубокая царапина пересекает щёку от носа до угла нижней челюсти. Правый глаз окружён нимбом свежего синяка. Он прикрывает дверь, выглядывая ненадолго в коридор. Позволяя рассмотреть ободранные руки, окровавленный мизинец, оставшийся без ногтя. — Значит тебя нашли, — не вопрос — замена приветствию.- Сколько? Как давно оторвался? Привычка брала вверх. Мозг уже обдумывает план побега, сортируя всю имеющуюся информацию. Вычленяя главное, полезное. То, что может пригодиться. Сухой обмен сведеньями. Без эмоций. Диалог машин,. привыкших к опасности. Воспринимающих ей, как нечто само собой разумеющееся. — Мы сможем выиграть пару минут. Если только они не опомнятся раньше срока. — А как быть с ней? — Верван указывает на лежащую без сознания девушку, совсем забытую в суматохе. Сердце пропускает несколько ударов, захлёбываясь кровью. В ушах шумит. — Возьмём с собой.

***

Брат Томас заканчивает изучать убежище, в котором, судя по всему, скрывается один из подозреваемых. Тянется, разминая окаменевшие плечи. Бледность медленно отступает с лица под напором природного румянца. Он проводит несколько раз языком по щекам, словн удостоверяясь, что они на месте. А затем поворачивается: — Брат Марк, разрешите отчитаться? Невысокая фигура в белоснежном одеянии небрежно кивает. Льдисто-голубыми глазами буравит чернильные сумерки. Как если бы воочию видела ухоженную поляну, вырезанную в самом центре леса. И старое здание, окружённое изящным низким забором. — Наши люди на позициях. Основные направления, куда противник мог бы отступить в случае прорыва перекрыты. Северо-восточное — на Миебенский тракт, южно — вглубь Аледского леса и западное — к окраинам Озера-моря. Во второй линии оцепления — десятки братьев Фердинанда, Льежа, Хорхе и Фабиана. Преступнику не сбежать. Лошадь по Марком тихо фыркает. Презрительно. Словно ощущает состояние седока. «Разве можно хвалиться раньше времени?! Мог бы и подождать, пока подозреваемый не будет пойман. Разведчики Святого воинства без сомнения — лучшие войны королевства, вот только враг им достался не из слабых. Сровнять с землёй половину города! Скрыться от всевидящего ока Томаса и прочих зрячих! На что он ещё способен?!» — Что вы можете сказать о враге? — Немногое. Он укрыт от наших поисковых чар сильным барьером. Я его и не вижу, и не ощущаю. Но есть в этом и плюс. Заклинания подобного рода требуют повышенного внимания, так что маловероятно, чтобы он мог выкинуть что-нибудь ещё. Хотя… Стоп, подождите! Карие глаза брата засияли демоническим бело-жёлтым светом. Чёрный провал зрачка сузился, сжатый сверкающим ободком. Пальцы мужчины задрожали и растопырились. Между ними мелькают маленькие искры. -Все обитатели поместья спят. Неестественно глубоко. Скорей всего — массовый гипноз. Кроме троих на втором этаже. Двое мужчин. Оба маги. Довольно сильные. Кажется, это наши преступники. Необходимо как можно скорее напасть, пока они не поняли, что оказались в западне. Лошадь Томаса заржала. Протяжно. Испуганно. А затем стала на дыбы. Мужчина обмяк и отпустил поводья. Вылетев из седла, он описал высокую дугу над головой кобылы, приземлившись на спину прямо под копытами. Взбесившееся животное бросилось к упавшему, но подоспевшие конюшие хватают её под узды. — Вперёд, вперёд…вперёд, — дрожащими, кривляющимися губами твердит брат, словно и не собираясь вставать. А нестерпимый свет в его глазах начал медленно чернеть.

***

Прохладная ночь наливается свинцовой тяжестью. Погребая под собой развалины и дома. Освещённая мириадой звёзд и десятками факелов, что дарят покой уставшим телам и душам. Ветер доносит отдалённые крики и стоны раненых, храп и сопение спящих. Пробиваясь сквозь густой кустарник, размытые фигуры в белых плащах скрытно приближаются к затерявшейся в лесу постройке. Их одеяния, поглощают окружающие цвета, становясь то уголнь-черными, то пёстро-зелёнными, то пепельно-серыми. Ползком, перебежками, укрываясь за стволами деревьев, разведчики Святого воинства упрямо продвигаются вперёд. Забор. Бесшумно преодолеть. Незаметно проскользнуть среди умолкнувших палаток. В входа в одну из них — человеческое тело. Проверить. Живой? Спит? Дальше. Входная дверь. Двухстворчатая. Закрыта изнутри. Взломать. Вперёд. Красная молния ударяет снизу вверх. От громоотвода к покрытому пульсирующими блёстками небу. Все обитатели поместья одновременно просыпаются. В чёрных глазах не отражается даже свет костров.

***

В десяти минутах конного бега от пансиона из чёрного провала появляется странная троица. Когда лес осветился алым заревом, молодой человек. Несущий на плечах дрожащую девушку, улыбнулся. И зашагал по едва заметной тропе. А над из головами ярко мироточила Полярная звезда.