Осенняя мазурка

Татьяна проснулась от того, что солнечный луч пощекотал ей нос — утро обещало быть прекрасным. Не открывая глаз, она потянулась и вдруг уперлась пальцами во что-то. Точнее, в кого-то. — Выспались, Татьяна Дмитриевна? — раздался ласковый голос, и в голове вспыхнули все события прошедших дней. Наощупь она признала наконец сукно мундира и шелковый муар орденской ленты, и тут руки ее тотчас оказались пойманы в чужие широкие ладони. Татьяну будто жаром окатило. Что это такое было вчера? Бесстыдные ласки князя, его руки в самых потайных местах, поглаживание меж лопаток, от которого мурашки бежали по коже, тяжелело в животе, а голова кружилась сильнее, чем от вальса. И напоследок сладкая, тянущая боль, после которого она совершенно потеряла ощущение времени и пространства… — Который час? — слабым голосом спросила Татьяна, чтобы хоть что-нибудь сказать. — Полдень миновал, душа моя. Я бы вас не будил, да вы ведь не светская модница, а пташка ранняя… Полдень?! Татьяна от неожиданности открыла глаза. Все правильно — она в Петербурге, и в незнакомом доме не умеет еще определять время по солнцу в окошке. Но — полдень? Она что же, обед проспала? Князь будто подслушал мысли. — Вы устали вчера, я приказывал вас не будить. Дунул, убирая прядь волос с Татьяниной щеки посмотрел внимательно и улыбнулся. Морщинки у глаз собрались в веселые лучики и тоже, кажется, смеялись над Татьяниной неуверенностью и замешательством. Он-то, похоже, поднялся давным-давно и даже успел куда-то выйти — когда он наклонился поцеловать ее в лоб, от волос его и воротника мундира повеяло морозной свежестью. — Простите, я тотчас же встану… — Не спешите, душа моя. Петербург — город деловых людей, здесь все работают с утра до ночи, но, право, не сегодня же! Меня даже государь изволил отпустить с приема. Это он успел побывать во дворце? Татьяна сконфузилась окончательно. Робко высвободила пальцы. — Ваша светлость… — осеклась, вспомнив заснеженный Ильмень, неуверенно поправилась: — Михаил Александрович, я прошу прощения, мне давно уже надо было заняться знакомством с домом и дворовыми. — Бог мой, Танечка, успеется! — он беззаботно отмахнулся, но тут же несколько смущенно опустил глаза. — Впрочем, я так подолгу здесь не живал, что в доме, наверное, давно следует навести порядок. Буду душевно рад, если вы займетесь. Что ж, поднимайтесь, не буду мешать вам. Взглянул на часы, со звоном защелкнул позолоченную крышку и снова коснулся губами волос Татьяны. — Доброго дня, душа моя. До обеда три часа, ужинать будем в Павловске, а у меня, признаться, еще пачка донесений… Татьяна озадаченно посмотрела ему вслед и села в постели, обняв руками колени. Все это было слишком непонятно. Взгляд ее упал на смятые простыни, и она тотчас, не совладав с собой, вскочила, невольно вспоминая подробности ночи. Ведь нельзя сказать, чтобы ей не понравилось, но как же… Когда она присела перед зеркалом, баба Грипа поставила перед ней чашку шоколада и взялась за гребень. Устинья возмущенно фыркнула, но бабка дружелюбно отодвинула ее в сторону. — Нет уж, девка. Чай, ее светлость не корову доить собирается, надобно прическу сделать по моде. Глашка! Глашка, шпильки подай! Да ступай, Маришку к обеду наряди хоть малость прилично, все-таки ее светлости представить надобно, а она, небось, опять у Федора на конюшне торчит! — и, подбирая в пухлой ладошке густые волосы Татьяны, прибавила виновато: — Уж такой чертенок, княгинюшка, прости, Господи, на худом слове! Да князь ее уж совсем собрался в воспитательный дом отдать, а то стыдоба — вилкой есть не умеет! Татьяна вспомнила худенькую девочку в огромной шали, и внезапно подумала, что Мари, должно быть, незаконная дочь князя. Мысль была столь неожиданной, что Татьяна невольно задумалась о ее причинах и густо покраснела, когда поняла, что причиной была очевидная даже ей опытность ее мужа с женщинами… Ужаснувшись своим мыслям, Татьяна поспешила перевести их на другое и немедленно ужаснулась снова. — Зачем же в воспитательный дом? — И, княгиня, да на кой она вам здесь теперя сдалась-то? — удивилась баба Грипа. — От нее беспокойство немалое, то чудит, то хворает. Одно — при его светлости, конечно, тише воды, ниже травы, да он ее сроду баловал, вот и ласкается… А уж в воспитательном доме ее, конечно, в разум приведут как положено. А то зашпыняют ведь сиротку, больно она чудная… Вот как, значит?.. Молодую жену в дом, а дочку незаконную — с глаз долой, чтобы мачехе не мешала? Или наоборот — чтобы мачеха ее не «шпыняла», как выражается баба Грипа? Плохо же здесь о ней думают!.. Положив себе поговорить с мужем при первой же возможности, Татьяна немного успокоилась. — Приготовь мне платье, Устинья, — распорядилась она и отобрала у бабы Грипы расческу. — Что ты за корабли мне на голове строишь? До обеда покажете мне дом и вызовете… — она покопалась в памяти, припоминая имя француза, но вспомнить не сумела. — Дворецкого. — Управляющего, ваша светлость, черт его задери, лягушатника, — буркнула баба Грипа, но протестовать не осмелилась. Девочке, показавшейся еще более испуганной и угрюмой, чем вчера, Татьяна решительно протянула руку. — Подойди ко мне, Мари. Надеюсь, мы будем друзьями?.. Мари испуганно покосилась на нее и робко подошла к руке. В ответ Татьяна проворно поцеловала ребенка в теплую макушку. — Покажешь мне дом, Мари? Ты наверняка здесь все знаешь. Девочка молча посмотрела ей в глаза и серьезно подала свою худенькую лапку, не сразу согревшуюся в ладони Татьяны. Дом был великолепен, но содержался небрежно и давно пришел в запустение. Невозмутимый француз-дворецкий обстоятельно указывал дворовым девкам снять то здесь, то там чехлы, баба Грипа только вздыхала, когда из открытых портьер свет падал на толстые слои пыли. Проходя по дому, Татьяна украдкой разглядывала ребенка и не находила ни малейшего сходства с князем. Мари была черноглазая, хрупкая, как тростинка, и очень дикая. Оживилась только раз, когда вошли в полутемную мансарду третьего этажа. — А здесь ничего нет, — неожиданно хрипло сказала она по-русски. — Здесь домовой живет. Баба Грипа схватилась за голову, но Татьяна осмотрела мансарду и подумала, что девочка наверняка права. — А он добрый или злой? — Добрый, — подумав, ответила Мари и добавила, с упреком глядя на Татьяну: — Потому князь сам добрый. Он добрый, а Татьяна получалась злая! Она тяжело вздохнула — спорить с мужем ей еще не доводилось, и оттого было страшновато. За обедом, накрытым в столовой, она увидела еще несколько не то обитателей, не то постоянных посетителей дома. Кругленького и говорливого немолодого доктора, любителя поесть, его жену — маленькую и очень эффектную сахарно-белую немочку, скверно говорившую по-французски и потому больше молчавшую, и молоденького свитского офицера, оказавшегося не только адъютантом для особых поручений, но и родным племянником князя. При виде Татьяны он сперва округлил глаза, потом отчаянно покраснел, потупился и едва решился поцеловать ей руку. — Что, Алексей? — добродушно поддел его генерал. — В твоих кружках такой красоты не видали? Вообразите, Танечка, сей вьюнош, весьма доблестный на полях сражений, нынче подался к мистикам и сектантам и утверждает, что весь мир закостенел в грехе, а на дочерей Евы и смотреть нельзя, — и тут же постучал ложкой по столу. — Маришка! А ну кончай ковыряться в тарелке и поешь! Мари, сидевшая внизу подле доктора, захихикала и проворно сунула ложку в рот. Татьяна осторожно наклонилась к мужу. — Вы и правда решили отправить Мари в воспитательный дом? — В училище святой Екатерины, если примут, — приметно изумившись, ответил князь. — А что, душа моя, вам кажется, она не готова?.. — и погрозил девочке ложкой. — Ух, сорванец какой-то, а не приличная барышня… Татьяна невольно улыбнулась, такую рожицу состроила в ответ баловница. Князь тяжело вздохнул. — Что поделать, душа моя… Бедный ребенок, столько времени с денщиками и солдатами, а потом здесь, с дворовыми. Читать я ее, правда, научил, пока в отпуску по ранению лежмя лежал, но в остальном — откуда бы ей манер набраться, от бабы Грипы? Надо дать ей приличное образование, но боюсь, как бы не засмеяли ее в училище-то, дети — существа жестокие… Татьяна посмотрела, как Мари проворно орудует ложкой, отодвинув в сторону прочие приборы. — Вы не хотите взять ей гувернантку? Генерал пожал плечами. — Англичанок сам не понимаю, а француженкам не очень верю — после войны много бывших модисток подалось учить благородных барышень… Самому следить за ее воспитанием, боюсь, у меня времени не будет. — А мне доверите? — вырвалось вдруг у Татьяны. Князь изумленно вскинул бровь и взялся в раздумье за галстук. Доктор насторожился, а Мари напряженно сморщила носик и даже ложку отложила, забыв про еду. Татьяна с трепетом ждала ответа мужа, но он не стал ничего говорить, только нашарил под столом ее пальцы и крепко пожал. Сказал же спокойно и серьезно, будто о решенном деле: — Нынче вечером нас ждет императрица-мать, она много занимается сиротскими домами для девочек. Надобно спросить ее рекомендаций. Императрица? Сегодня?.. Татьяна снова оробела и мучительно опустила взгляд в тарелку. Князь заметил — погладил ее запястье в складках скатерти. — Не беспокойтесь, душа моя, ее величество — сама доброта и мой хороший друг. Она непременно поможет. От прикосновения по руке пробежал щекотный холодок, тотчас сменившийся теплом где-то в груди и вызвавший краску на щеках. Доктор и пухлая немочка смотрели с умилением, адъютант Алексей — с искренним восторгом… Усилием воли Татьяна перевела дух и осторожно отняла руку. Все-таки замужество — это не так уж и страшно, особенно по сравнению с визитом к императорской семье! *** Поднимаясь по лестнице Павловского дворца, Татьяна так волновалась, что ежеминутно готова была упасть в обморок, однако князь нимало не смущался ее простого дорожного платья, манер и прически и твердой рукой невозмутимо вел среди окружающей строгой роскоши. Когда ливрейный раззолоченный лакей с поклоном удалился для доклада, князь наклонился к уху Татьяны, стиснул пальцы, лежавшие на его локте. — Танечка, душа моя, ничего не бойтесь. Это испытание вы выдержите играючи, — и прибавил чуть громче, ради вернувшегося лакея: — Ее величество не простит мне никогда, если бы я не привез вас к ней первой. Татьяна судорожно сглотнула воздух, когда распахнулись высокие двери. — Его светлость князь G. с супругой. Стайка женщин у камина огромной роскошной залы встрепенулась, отвернувшись от молодого человека, который что-то читал вслух. Императрица Мария Федоровна, пожилая, но эффектная дама, одетая по последней английской моде, с безупречной прической и по-молодому пухлыми подбородком и руками, поднялась из кресел, направляясь к ним. Татьяна присела, наклонив голову, но рука в перчатке приподняла ее лицо. — Ну, позвольте же посмотреть на вас, московская чаровница, которая свела с ума нашего героя… — сказала императрица грудным и приятным голосом. — Какая миленькая мышка! Князь, вы знаете, что вы счастливец? — Догадываюсь, ваше величество, — ответил он, склоняясь над милостиво протянутой ему рукой и целуя шитье перчатки. — Прошу извинить, мы только ночью с дороги. — Оставьте церемонии, сегодня маленький семейный вечер, — властно сказала императрица, разглядывая лицо Татьяны огромными и яркими голубыми глазами. — Хотите чаю, милочка? Или, может быть, кофе? Идемте же, я вас представлю моим невесткам. Императрица Елизавета Алексеевна, — она указала на белокурую, полноватую женщину средних лет, когда-то, несомненно, красивую, а теперь уже немного увядшую, с каким-то испуганным и трагическим выражением лица. Татьяна робко присела, но жена государя охотно и радостно поднялась ей навстречу и протянула обе руки. — Луиза, просто Луиза, прошу вас. Матушка не будет против, наш кружок так редко расширяется. Вдовствующая императрица милостиво улыбнулась. — Разумеется, Луиза, как пожелаешь. Великая княгиня Александрина. Темнокосая розовощекая красавица помахала из кресел, в свою очередь расплываясь в улыбке. — Я не встаю, простите, мне вставать тяжело, — под элегантным светлым платьем великой княгини выступал заметный живот. — Присядьте со мной, душечка. Вы ведь разрешите звать вас просто Татьяной?.. И расскажите, наконец, как вы сумели свести князя с ума, мы все в нетерпении. — Александрина, — строго остановила ее императрица и тут же улыбнулась Татьяне. — Простите ее, милочка, она такая болтушка! Луиза, прикажите чаю, а для князя — кофе, вы ведь знаете, как он любит?.. Княгиня, господин Жуковский… — Хорошо, матушка, раз вы не разрешаете мне спрашивать Татьяну, я спрошу князя, — капризно надула губки великая княгиня. — Михаил Александрович! Я жду! Мы ждем, — тотчас поправилась она, хитро глядя на императрицу, как балованное дитя, которое не ждет наказания за шалость. — Взгляните на мою жену, ваше высочество, — ответил князь, тотчас подсаживаясь к ней и взяв ее за руку. — Можно ли не потерять голову?.. Но я давно не имел чести видеть вас, расскажите лучше, что ваше здоровье? Мария Федоровна наклонилась к Татьяне и ласково похлопала ее по руке. — Приободритесь, милочка. Ваш муж — давний друг нашего семейства, а значит, мы все здесь теперь друзья. И не обращайте внимания на Александрину. Я не сомневаюсь, что вы исполнили долг послушной дочери, как и она его исполнила, и надеюсь, вы будете так же счастливы в браке, как и мои девочки. Татьяне показалось, что Елизавета Алексеевна посмотрела на нее с участием, а великая княгиня обиженно сморщила носик. — Какая жалость, послезавтра придворный бал, а мне нельзя! И я не увижу, какой фурор произведет княгиня G. в свете! — Я вам расскажу, Александрина, — мягко сказала ей Елизавета Алексеевна. — Матушка, должно быть, тоже захочет услышать. — Да, о бале, — строго нахмурилась вдовствующая государыня. — Михаил Александрович, я правильно помню, что государь вызвал вас из Москвы очень спешно? — Да, ваше величество, — простодушно ответил князь, а Татьяна мысленно сжалась, предчувствуя какой-то подвох. — А супруга ваша происходит из небогатого семейства? — неумолимо продолжила допрос императрица. — Ваша матушка, милочка, кажется, вдова с маленьким имением, оставшимся после мужа? Князь взглядом велел Татьяне соглашаться. — Да, ваше величество. — Что ж… — задумчиво сказала императрица, сидя очень прямо и не позволяя себе даже на миг опереться спиной на кресла. — Кажется, мой сын виноват, что у вашей супруги нет подходящего бального платья? — Я распоряжусь, матушка, — робко вмешалась императрица Елизавета. — Мы сегодня же пригласим господина Рутча, ему одно удовольствие будет шить на такую красавицу. — Пригласите лучше мсье Мишеля, ваше величество, это вернее, — с улыбкой заметил князь. — Я догадывался, что мы можем не успеть подготовиться к балу, и писал ему с просьбой набросать выходные наряды. — Прекрасно, пусть ваш Мишка отдаст вам хоть мало долг, позаботившись княгине о полном гардеробе, — небрежно возразила Мария Федоровна и с улыбкой обернулась к Татьяне. — Мсье Мишель, милочка, был крепостным крестьянином, а когда выучился в Париже и вошел в моду, его господин запросил за него несусветные деньги… Князь не рассказывал вам эту историю? — Не успел, ваше величество, — князь сокрушенно развел руками. — Но моя роль была весьма скромной, всего-то собрал деньги на выкуп общей подпискою. — Сто тысяч рублей серебром, Татьяна, душечка! — громким театральным шепотом сказала Александрина, округляя глаза и прикладывая руки к щекам. — Шутка ли — такой модный портной! — и шаловливо добавила: — Говорят, князь тогда по утрам стал чай пить без сахара! — Помилуйте, ваше высочество, не верьте, я вовсе никогда чаю не пил, — со смехом отпарировал князь, приподнимая чашку. — Предпочитаю кофе, а турки его с сахаром не подают. — Татьяна, признайтесь, он обманывает? — с улыбкой спросила Елизавета Алексеевна. Татьяна вспыхнула до ушей, смешалась, не зная, что отвечать, но князь выручил ее с привычно-спокойной улыбкой: — Виноват, проштрафился, ваше величество. Но все-таки мсье Мишеля выкупили общей подпиской, а не я из своего кармана сто тысяч серебром выложил. — Но мсье Мишель числит вас своим благодетелем… — Довольно, дети мои, — вмешалась императрица. — Пусть князь со своим подшефным сговаривается как хочет, но о платье для княгини к ближайшему балу позаботится господин Рутч. Он как раз начинал мне кое-что, мы сегодня же примерим, ушьем, и получится, кажется, очень мило, — она властно подняла руку, останавливая готовые возражения князя. — Михаил Александрович, извольте не портить мне свадебного подарка для вашей супруги. Не знаю, что может пошить мсье Мишель, но сомневаюсь, что это подойдет для моего подарка, а у меня решительно не было времени его подготовить как следует. Она взяла со стола между чашек бархатную коробочку с монограммой, подала совсем оробевшей Татьяне. — Откройте. Мне кажется, будет очень хорошо. На черном бархате сверкали превосходные, крупные, самой чистой воды голубоватые бериллы в бриллиантовой крошке и серебре, ледяные, как стылые слезы. Татьяна сглотнула, не в силах представить, сколько может стоить подобное великолепие, попыталась что-то сказать, но императрица только ласково взяла ее за руку. — Поцелуйте же меня, милочка, и знайте, что мы здесь вам ужасно рады. Когда сконфуженная и растерянная Татьяна перецеловалась со всеми августейшими особами, а князь закончил рассыпаться в веселых благодарностях, императрица прищурилась с хитрой улыбкой. — Михаил Александрович знает, а теперь знайте и вы, что я ничего никогда не делаю совсем бескорыстно. Супруг ваш пусть едет по делам государственным, а мы с вами еще выпьем чаю, займемся вашим нарядом, а вместе с тем и поговорим. У меня на вас большие планы! — Бедная княгиня G., — с притворным сочувствием вздохнула Александрина. — Смотри, Луиза, кажется, матушка сыскала жертву в помощь своим приютам, раз я не могу. — Может быть, княгиня Татьяна Дмитриевна будет рада? — возразила ей Елизавета Алексеевна. — Все-таки занятие!.. И вздохнула, вновь участливо поглядев краешком глаза. Тонкая чашка севрского фарфора звякнула о блюдечко, возвещая Татьянину новую жизнь.