Осенняя мазурка

То ли нервное потрясение было чересчур серьезно, то ли капли доктора оказались излишне коварны, но Татьяна больше суток провела в состоянии расслабленного сонного полубреда. Она слышала обращения, узнавала окружающих, могла отвечать на вопросы — но одновременно вела сама с собой мысленные разговоры и разглядывала смутные, таинственные видения, мелькавшие перед ее глазами и временами заслонявшие реальность. Окончательно не засыпала, однако некая отрешенность от действительности приносила ей успокоение. За ней ухаживали, как за тяжелобольной, и княгине, всегда собранной и никогда не подхватывавшей даже простуду, это почему-то оказалось приятно. Баба Грипа поила из чашки круто подсоленным бульоном, Устинья меняла холодную тряпку на лбу, Глаша взбивала подушки и подтыкала одеяло. Милая обезьянка Мари обнимала при каждом удобном случае и, не скрывая довольства, звала мамой. Василий Михайлович выгонял девочку, утверждая, что больной нужен покой, качал головой, улыбался и только что не подмигивал Татьяне, будто видел ее притворство и знал, что она вовсе не больна, а просто наслаждается чужими заботами. Князь не отходил от нее две ночи и все время дня, которое мог провести дома, а не в канцелярии. При нем Татьяне не думалось — она впитывала исходящее от него душевное спокойствие. Оцепенение сковало ее язык и тело, но душа витала в облаках. Муж простил ее! Он больше не сердится! Полно, не приснилось ли ей это безграничное одиночество и болезненная отчужденность?.. Все ее метания, копания в себе, поиски смысла — все эти разрозненные мысли и выдуманные страдания легко укладывались в теплой руке мужа под головой. Только при муже Татьяна могла задремать, только его присутствие навевало тихое умиротворение, что являлось ей раньше лишь наедине с природой, в тот период бархатной осени, что приходит на смену буйному лету, а иногда куда краше его. Время не юности, но зрелости, время подводить итоги и собирать плоды. Тем не менее, в противоречие себе, но в глубоком понимании перемен не вокруг, а внутри ее, Татьяне казалось, она вернулась в ту самую юность, которой ей так не хватало. Видения, счастливые ощущением грядущего неминуемого счастья, вновь навестили ее разум. Ей снилось, что она выходит из церкви — не то из их маленькой деревенской, не то из той странной московской, с крещатым сводом и росписями, в которой она венчалась, и не бросает милостыню, а подает с поклоном, истово — как учила няня. Она склонялась над нищей постелью бедняка, собирала корзинку с припасами в прошлом — и поправляла подушку под локтем старого инвалида Игнатьича или пересчитывала сиротское белье вместе с захлопотанными кастеляншами в настоящем. Лесные тропинки подле их скромной усадьбы сменялись на ухоженные песчаные дорожки Павловского парка, и везде одинаково ласково шумела вода в тихих гротах, и одни и те же песни пели беззаботные пичужки. И трепетные крылья черного ангела, склонявшегося над ней, засыпающей в сочельник после гадания, обращались в теплую сильную руку, на которую она опускала затуманенную болезнью голову. Татьяна поражалась своей слепоте, она искала и находила всяческие приметы того, что ее мечты исполнились, заветное — свершилось, с ее участием, но без ее осознания. Что для полного счастия ей не хватало малого — вот такого откровения свыше, тихого вечера в кругу ее новой семьи. Несколько раз князь начинал рассказывать Мари про дальние страны, которых девочка не видала или не помнила. Рассказывал он хорошо, и холодная осень Петербурга отступала перед глубоким синим небом Италии, горными ледниками Швейцарии, могучим Дунаем. «А знаешь, Мари, дворцовые парки Парижа, Версаль — Бог мой, да ничем не лучше нашего Петергофа!» Татьяна вспоминала прочитанное когда-то в кабинете Онегина «Паломничество Чайльд Гарольда» и удивлялась себе. Воистину, вся разница лишь в том, что здесь рассказчик не был ничем разочарован! Чтобы не перебить их разговора, пришлось тихонько фыркнуть про себя — а еще муж стихами говорить не умел, но тут уж ничего не поделаешь… Татьяна слушала с замиранием сердца, коря себя, как мало она знала о супруге. Возможно, потому что не хотела знать или потому что все, связанное с князем, казалось немного обыденным и простым. Почему она его почти никогда не расспрашивала?.. Ах, да, была слишком занята своими делами… Хотя он рассказывал ей многое — о том, о чем она никогда бы не прочла ни у Байрона, ни у Ричардсона — о российских дорогах, о захолустных усадьбах и о красоте белокаменных кремлей старых русских городков вроде Вязьмы и Малоярославца. А о войне она уже слышала — от Игнатьича. Странно, что за столько времени она ни разу не задалась вопросом, кто же больше похож на байроновского романтического героя — скучающий Онегин со своими перстнями в виде мертвых голов, меланхолией и черными фраками, или князь и его боевые товарищи, прошагавшие со своими полками половину России, Европу и даже часть Азии, где завоевателями, где освободителями. Они не только изучали, но и творили историю народов… И они-то ничем не разочаровались, ни в чем не разуверились и до сих пор были готовы хоть вновь в штыковую на пушки, хоть ухаживать в свете за женщинами, хоть спорить до хрипоты о законах империи! Им не было скучно. И в приступе болезненной ясности спутанного сознания Татьяна готова была признать, что ей тоже не скучно. И уезжать она не хотела именно потому, что ей нравится эта жизнь. Хлопотная, суетливая, иногда чрезмерно зашнурованная по правилам этикета, как парадное платье, но — не скучная, это уж точно. Может быть, она слишком погрузилась в дела. Может быть, она не рассчитала собственных сил. А может быть, просто заигралась в романы, в которых герой непременно должен быть благороден, возвышен и ни в коем случае не способен выталкивать из дорожных ухабов застрявший возок или громко смеяться удачной остроте приятеля. А еще всенепременно должен быть бунтарем, восстающим против природы и мироустройства, а не жевать с хрустом соленые рыжики и не креститься на образа по-крестьянски обстоятельно, со всем смирением прикладываясь к руке батюшки… Ах, да, еще должен непременно страдать от неразделенной любви — не делая ничего, чтобы ее заслужить, разве что сочиняя жалобные стихи! — а не ласкать ночами жену в супружеской спальне к обоюдному удовольствию. И с чего бы это она взяла, что герой должен быть именно таков? Онегин и другие поклонники Байрона только играли в романтизм, а сами походили на героев так же, как актеры на подмостках походят на подлинных рыцарей. Блестки осыпаются, грим стекает… Боже мой, как она была слепа! Как самодовольно грустила, находя горькую радость в том, что ее не любят! «Помало таких было витязей…» — чуть надломленный и хриплый голос мужа зазвучал у нее в ушах. Как же он должен был страдать от тех слов, что, не задумавшись, бросила Татьяна Онегину!.. «Я никогда ни у кого не просил пощады», — а у нее попросил, и она даже не поняла этого тогда и считала себя — себя! — обиженной и несчастной!.. Голос мужа отдалялся, все вокруг постепенно погружалось во мрак, неудержимо накатывал сон, а ей так хотелось запомнить это откровение, как она запоминала самые светлые моменты жизни! Рядом с ней наконец-то герой, о котором она мечтала всю юность, она наконец-то любима и может дать ему счастье, как он подарил ей необыкновенную судьбу, о которой она не смела даже мечтать… Она очнулась — рывком, будто в лицо плеснули холодной водой. Вечерний сумрачный свет разливался в спальне, князя рядом не было, но неподалеку брякала кочерга по каминной решетке. — Степан Игнатьич, ты? — окликнула Татьяна. — Я, ваша светлость, и хто ж еще-то? — донеслось в ответ с кряхтением. — Михаил Александрович… — На бал уехали. Дохтур сказал, у вас крызис миновался, мол, спать надобно, сколько проспите. Правильно — сообразила Татьяна, на сегодняшний день как раз назначен большой придворный бал, и не появиться на нем без крайне веской причины ее муж не мог бы никак. Не появился бы, если бы Татьяне стало хуже — но ведь ей полегчало. — Игнатьич, — тихо позвала она старика. — Скажи мне, что такое мне князь толковал про политические партии? — Про что, ваша светлость? — не понял ее Игнатьич. — А! Про политику-то! Да известное дело — вечно грызутся эти генералы, как кобели цепные над костями. И в войну тако же было, а уж ежели мир — надобно же им чем-то да заниматься!.. Только, не в обиду будь сказано, княгинюшка, а вам-то этим голову нынче забивать незачем, у вас другая забота. Да, другая забота… Но письмо ее, может статься, у Аракчеева, а муж ее на придворном бале один, впервые без нее, а ухаживания Онегина видел весь свет, и никто, кроме ее мужа, даже понятия не имеет, насколько они были бесплодны! Старый денщик громыхал дровами. — Степан Игнатьич, — снова позвала Татьяна. — Скажи, чего князь добивается в свете? Зачем ему эта карьера и близость к государю? Денщик выпрямился и покачал седой головой, глядя в огонь. — Я вам тако скажу, княгинюшка, како многажды его светлости говорил. Во времена царя Грозного носить бы Михаил Алексанычу вериги да сидеть на паперти у Василья Блаженного, чтобы поучать царя да самому не попасть бы на кол или плаху… Он испуганно осекся, но Татьяна невольно улыбнулась — да уж, лучше не скажешь! Даже если старик ошибается — может статься, советы юродивых тоже были не наихудшей политикой государства. Она нашарила на столике у кровати свои швейцарские часики, отщелкнула крышку — еще можно было успеть. — Позови людей, Степан Игнатьич. Только не доктора. Бабе Грипе и Устинье, вбежавшим наперегонки в комнату, приказала ровным голосом: — Подайте мне что-нибудь поесть — и бальное платье. *** Волновалась Татьяна напрасно — никому в свете и в голову не пришло бы подумать дурное о княгине G., несмотря на многолюдный сонм ее поклонников. К тому же, стоило князю с притворно-огорченным видом извиниться перед государыней Марией Федоровной за нездоровье супруги, как императрица поймала его за руку и что-то тихо спросила на ухо. Получив утвердительный знак и плохо скрытую счастливую улыбку, заулыбалась в ответ, шепнула фрейлинам — и даже те толки, что успели зародиться, когда князь появился в одиночестве, моментально увяли. Бал был великолепен, хотя сезон уже почти подошел к концу. Сам государь открыл танцы польским в паре с супругой графа Нессельроде. Императрица Елизавета прихварывала и на балы не выезжала, но министр иностранных дел до танцев был невеликий охотник, поэтому во второй паре оказались великая княгиня Александрина с великим князем Николаем. Онегина, тщившего себя надеждой хотя бы увидеть Татьяну, толкнули под локоть — Трубецкой. — Видали, сударь?.. Знаете ли, чем пахнет? — Сменой наследника престола, — лениво усмехнулся Онегин. — Секрет Полишинеля, князь. И почему же вы не танцуете? Трубецкой исчез. Онегину танцевать не хотелось вовсе. С той минуты, как он увидел князя G. в одиночестве, его не покидали тревожные мысли. Что такое случилось с Татьяной после его неловкого признания, что она рассказала мужу о письме? И отчего ее теперь нет?.. На шествующие в польском пары он даже не смотрел — не отводил взгляда от князя G., беззаботно развлекавшего беседой вдовствующую императрицу. Полонез сменился веселой кадрилью, потом кавалеры проводили дам по местам, наступил короткий перерыв перед мазуркой. Девицы шушукались, складывая и разворачивая веера, мужчины наспех оканчивали начатые разговоры и взглядами разыскивали барышень, которых уже пригласили или только надеялись пригласить, ежели по случайной удаче у них в бальной книжке великолепная мазурка еще не расписана. Онегин мрачно наблюдал за этой суетой. Великая княгиня Александрина подошла к князю G., о чем-то весело заговорила. Князь в ответ улыбался, но качал головой, будто отказывался, а она не отставала. Положив себе услышать, Онегин стал подбираться ближе и поймал лишь конец разговора. — Однако, князь, вы не откажете составить четвертую пару? Чтобы вы — и пропустили мазурку! Как можно! Да без вас и танец — не танец! — С кем же я стану ее танцевать, ваше высочество? — дружелюбно и вежливо возражал князь G. — Я и вовсе нынче не собирался, оттого и не приглашал никого. Великая княгиня обиженно надула губки. Затем, прищурившись, взглянула на вдовствующую императрицу, но та отмахнулась веером. — Брось вздор, Александрина, стара я с князем в мазурку выходить! — Видите, ваше высочество, — весело подхватил князь, — даю вам честное слово, что если бы мне здесь была хоть единая дама, я бы с радостью выручил вас четвертой парой, но… — Ее светлость княгиня Татьяна Дмитриевна G.! — объявил от дверей залы мажордом, и в мгновенно наставшей за этими словами гробовой тишине отчетливо прозвучал радостный возглас великой княгини. Татьяна вошла в залу с легкой извиняющейся улыбкой за нарушенный этикет, но с гордо поднятой головой. С некоторых пор, целую жизнь назад, — пусть эта прожитая жизнь и уложилась в три дня болезни — она решила, что может позволить себе иногда отходить от жестких рамок правил и норм ради чего-то большего, как делал ее муж, с которого можно и нужно брать пример. Это было неожиданно, это было почти скандально — и это было ослепительно хорошо! Гладко закрученные косы на затылке и прихотливые пряди от висков, заколотые цветами, лилейные плечи в кружевах низко вырезанного светлого платья… Легкие туфельки без каблуков чертят по паркету бальной залы — и качается на руке, черной лентой на белоснежной перчатке, веер из пышных страусовых перьев… Даже легкая бледность ей шла, превращая ее из земной женщины в воздушное видение. Татьяна проходила по залу, кланяясь в ответ на приветствия, не обращая внимания на перешептывания — о, она превосходно знала, чего ей может стоить это одинокое появление на балу!.. Но к императорской семье подойти не успела — князь G. совершенно естественным движением шагнул ей навстречу и подхватил под локоть. — Бог мой, я уже не надеялся вас увидеть, душа моя! И даже сказал всем, что вы не явитесь!.. Это что ж, выходит, я набрехал?.. Вокруг засмеялись, но змеиные шепотки в зале увяли мгновенно. Под общими взглядами княгиня Татьяна смотрела на мужа и улыбалась в ответ завороженно, будто любовалась густыми с проседью волосами, живым и мягким огнем светлых глаз, в которых сейчас не было даже отблеска стали. — Как вы себя чувствуете, Танечка? — тихонько спросил князь, подводя ее к государю и вдовствующей императрице. Она качнула цветами в прическе — не беспокойтесь, все прекрасно. — Вот вам и четвертая пара, — со смехом провозгласила великая княгиня Александрина, как только Татьяна поклонилась их величествам. — Князю больше нечем отнекиваться, потому что Татьяна Дмитриевна всегда появляется вовремя! — Вы действительно хотите танцевать? — спросила вдовствующая императрица и недовольно нахмурила брови. — Пока еще можно, надо пользоваться, — беззаботно ответил вместо Татьяны князь G. и вопросительно посмотрел на жену. — Ведь доктор вам разрешил? — Почему бы иначе я была в бальном платье, Михаил Александрович? — она улыбнулась, и князь засмеялся тоже, но когда Татьяна положила руку поверх его запястья, направляясь в центр паркета, он показался встревоженным. — Душа моя, что случилось? Почему вы приехали? — Я хотела увидеть вас, — вырвалось у Татьяны, и она и с удивлением поняла, что сказала чистую правду. Может быть, так и надо — говорить о том, что нравится и что не нравится, а не держать все в себе? Надо будет повторить, решила она, как повторяются фигуры в кадрили. Четыре пары вышли в круг. Закружились, то сходясь, то расходясь, повторяя фигуры мазурки. Теперь уж каждому зрителю было очевидно, что Татьяна любовалась мужем и не могла насмотреться, и при сменах партнера не могла дождаться, пока снова сойдется с ним в паре. Князь танцевал прекрасно — с ухватками молодого поляка, высокими прыжками и звучным щелканьем каблуков по паркету. Крепкая, ладная мужская фигура с особой выверенной грацией двигалась по кругу. Поднятая сильная рука, казалось, прикрывала защитным жестом хрупкую женщину в белом, которая то легко обегала своего коленопреклоненного рыцаря, то доверчиво склоняла темнокосую голову, проскальзывая под его рукой, то кружилась, крепко держась за широкое плечо у золотого эполета. Великая княгиня Александрина делала мужу знаки глазами и хихикала, указывая на Татьяну и князя — она была добра, жизнелюбива и весела своим и чужим весельем. Великий князь Николай Павлович в мазурке никогда особенно хорош не был и явно злился немного, что, начиная тур, мало постарался и теперь отдал князю G. всю славу почти безраздельно. Граф Соллогуб, более чем порядочный танцор, легко повторил бы все движения князя, но дама его была молода, неопытна в свете и постоянно путалась, сбивая фигуры своему кавалеру, да и про их визави вовсе нечего было сказать. А Татьяна танцевала и танцевала, улыбалась всем и никому в особенности. Где-то за кругом, между колонн у стены, мелькнул печальный лик Онегина, и пропал, не вызвав ни волнения, ни гнева — никакого чувства. Нет, сегодня день ее мужа! Татьяна танцевала только для него, и неслась мазурка, и прошлое с его страданиями, неверием, непониманием и нелюбовью менялось так же легко, как фигуры самого сложного и самого веселого из бальных танцев. И лишь когда вскинулись с последним аккордом и щелчком каблуков развернутые руки кавалеров в белых бальных перчатках, и дамы присели, склоняя над блестящим паркетом цветы и перья, все увидели, что великий князь Николай Павлович смотрит на князя G. с нескрываемым гневом, а Татьяна, оказавшись между ними, стремительно бледнеет, будто уловив наконец витающее в воздухе напряжение, и даже веселый смешок княгини Александрины не может рассеять тяжелую, душную тень какой-то придворной интриги. — А государь-то уехал, — с горькой насмешкой сказал Онегин подошедшему Трубецкому. — Порядочными шутами его величество выставил и одного, и второго! — Князю G. не привыкать, — был отрывистый и нервный ответ. — Нынче вечером, у Рылеева, слышите?.. Федор Глинка говорит, что наши имена и сборища известны тайной полиции. Помяните мое слово, шутом или не шутом князь выставился — а мы все можем быть в его власти!.. Онегин только присвистнул и зло закусил губу.