Осенняя мазурка

Мохнатые от хвои вершины Южного Урала расцветились золотыми пятнами облетающих лиственниц и побурели дубовой листвой, старатели на приисках торопливо намывали золото — конец октября, совсем скоро речушки встанут. В степи за городом неприкаянно мотались сухие шары перекати-поля, а над городом гудели колокола — святой праздник, Михайлов день! Так же гудели они по весне, по случаю заключения Парижского мира, и совсем недавно — по случаю коронации нового государя… Седовласый и важный кучер осадил дорожный экипаж, запряженный гривастыми и низкорослыми башкирками, у дома, что казался бы лачугой в Петербурге, но здесь был образчиком богатства и изящного вкуса. Белые классические колонны, ступени — старик-управляющий измучил дворовых требованиями отмыть, высказанными на очень плохом русском языке. Теперь нарядные ради праздника слуги сбегались отовсюду с радостными возгласами. — Барин молодой приехали! Князюшка Александр Михайлович приехали! И Марья Михайловна!.. Недурной собой офицер лет тридцати, в голубом мундире жандармской службы, спрыгнул с подножки экипажа, протянул руку, помогая сойти женщинам — одной постарше, в черном платье и под траурной вдовьей вуалью, другой — белокурой, румяной и смешливой, больше похожей на девчонку, ради шутки нарядившуюся в капор и кринолин своей матери. Из экипажа посыпались дети — трое, сопровождаемые степенной нянькой, державшей четвертого на руках. Няньку тут же сгребла в охапку пожилая домоправительница. — Устинья! — Глашка, дура, ребенка разбудишь!.. Вдова со вздохом откинула вуаль с лица, осмотрела уже почти растерявший позолоту сад, пестревший гроздьями алых рябин. — Здесь всегда так красиво, Саша? — Осенью всегда, а нынче еще и погода разгулялась, — весело ответил ей офицер и предупредил, тотчас же нахмурившись: — Но зимой тут мороз и снежно, а летом жарко и дождливо. Горы задерживают ветер. — После Петербурга бояться дождя и снега даже как-то смешно, дорогой, а жара будет приятным разнообразием, — весело ответила ему младшая из женщин и подхватила вдову под руку. — Пойдем, Мари. Саша напрасно тебя пугает, я прожила здесь две зимы и уверяю тебя… — Оставь, — мягко попросил ее офицер и тут же перехватил метнувшегося куда-то мальчишку. — Стой! Ты что? Ребенок восторженно вытаращил глаза и махнул рукой за ворота. — Верблюд! — Эка невидаль, — усмехнулся офицер. — Пойдем, будто ты по дороге не насмотрелся. — Дедушка-а-а! — завизжал мальчишка и стрелой полетел к крыльцу, оставив разглядывать действительно редкого в этих краях верблюда, тем более неожиданного в центре города. Старый генерал стоял на крыльце — по случаю праздника, в мундире, при всех орденах и с оружием. На чуть расплывшемся и изрезанном морщинами, выдубленном и загорелом лице его с возрастом еще явственнее обозначился восточный горбатый нос, на виске под поредевшие седые волосы уходил рваный шрам, но голубые глаза сверкали по-прежнему жизнерадостной и солнечной улыбкой. — Дедушка! — требовательно крикнул мальчишка, подбегая. — Откуда тут верблюд? — Понятия не имею, душа моя, — фыркнул князь. — Казахи, должно, с собой привели, но далековато… Он сделал шаг навстречу женщинам, вытянул руки — и стало заметно, насколько ему непросто дается движение. Невестка и приемная дочь взбежали по ступенькам сами и бросились ему на шею с двух сторон. — С праздником! С днем ангела!.. — Ну, полно, полно, — он расцеловался с обеими, потрепал детей по голове. Крепко пожал руку Мари. — Спасибо, что приехала. Она отвернулась, делая вид, что поправляет вуаль, и он чуть погладил ее по плечу. — Ничего, Маришка, ничего… Хорошо сделала, что приехала. Все помолчали, даже дети, восторженно прыгавшие вокруг старого князя, притихли. По саду прошумел порыв ветра. — А мама где? — наконец спросил Александр. — Здорова ли? Князь кивнул, улыбаясь. — Здорова, да только, Бог мой, гости нынче, да еще и разговор какой-то срочный затеяли… Невестка князя хихикнула в перчатку, — Саша, наверняка ты по тому же поводу! — Мне всех дел Александра знать не положено, — пресерьезно возразил князь, подавая ей руку. — Ну, пойдемте, дорогие, не на крыльце же стоять. Александр повел в дом Мари. Она чуть придержала его в дверях. — Он, что, до сих пор в службе?.. Собирался в отставку! — В отпуске, — шепотом ответил Александр. — Только думаю, едва вернулся откуда-нибудь из канцелярии, раз на крылечке встретил… — Я, Шурка, на слух до сих пор не жалуюсь, — усмехнулся, обернувшись, князь. — Угадал, душа моя, только не из канцелярии, а от Симонова — мы с утра на Царево-Александровский ездили с ним. — В праздник? — ужаснулась невестка. — А мы не по делу и ездили, душа моя, — успокоил ее князь. — Подарок старатели мне, видишь, припасли. Тотчас после заутрени и отправились, пока матушка ваша дом для вас готовила. — Что подарили, батюшка? — Чучело медведя, — со смехом ответил князь. — Это я им прошлой зимой шатуна завалил, когда со мной Уржумка была. Только домой везти побоялся — ее светлость Татьяна Дмитриевна этих приключений не знает. Александр даже оторопел. Что рука у отца еще тверда, сын, конечно же, знал, но медведя?.. — Вы, что же, батюшка, ездили на охоту? Старый генерал снова фыркнул. — Бог мой, нет, конечно, куда мне? Случайно вышло. С урядником на прииск приехали, сторожа чаю предложили, а этот возьми и вылези из лесу прямо на костер. Остальные-то бежать, а у меня ружье под рукой лежало. Ну, пока ему Уржумка в зад вцепилась, я и ухлопал беднягу, как на стрельбище, как раз он боком повернулся. Молодой князь покачал головой. Без ружья здесь в леса не ездил никто, а сколько лет отцу ни будь, выдержка у него та же, с какой он войска водил в штыковую на Наполеона. — Жива Уржумка-то? — Жива, что ей сделается! Скучает только. Задержишься здесь до снега — бери ее полесовать, не забыл еще? Александр с улыбкой кивнул. Ходить с отцом на охоту в детстве для него было главным развлечением, как и скакать на башкирских лошадках. Старый князь, усмехаясь, оперся ему на руку, чтобы пройти в дом. Дети уже забежали внутрь, няня важно следовала за господами. Княгиня Татьяна Дмитриевна сидела в гостиной, занимая беседой собравшихся к праздничному обеду. Хотя в высокой парадной прическе виднелась широкая проседь, она по-прежнему сидела прямо, не опираясь на спинку стула, а увидев родных, поднялась — как всегда, легко и грациозно. В юности княгиню никто не назвал бы красавицей, но лицо ее было из тех, которым нечего бояться увядания — внутренняя жизнь их рисуется яснее без ярких красок. Модное платье с широкими буфами рукавов и затянутым в рюмочку корсетом шло ей необычайно. — Мама, ты все хорошеешь, — от души сказал Александр, склоняясь над ее рукой и подставляя голову, которой Татьяна коснулась губами — старинным обычаем, сохранившимся в здешних глухих местах. Гости встали тоже, засуетились — приветствия, представления… Публика в доме собиралась скромная — горные инженеры, провинциальные дворяне, несколько здешних купцов, румяных и бородатых ухарей, и их жены, похожие в модных платьях на накладки на заварочный чайник. К добродушному князю и вежливо-молчаливой княгине они давно привыкли и не робели, но приезд петербургского офицера с женой и бывшей попечительницы столичных богоугодных заведений смутил их до неловкости. Только Алексей, потучневший и постаревший, уже сам в генеральском чине и на деревянной ноге, сперва долго обнимал молодого князя, а потом взял за обе руки Мари. — Что сказать… Сочувствую! — прогудел он сочным басом. — Но хорошо, что приехала, здесь отдохнешь и развеешься. Татьяна нахмурила точеные брови, в свою очередь обняла приемную дочь. — Пойдем, дорогая, переоденетесь с дороги. Невестка княгини заметно робела, хотя и ласкалась — просунула руку Татьяне под локоть. — Я так рада видеть вас, матушка. — И я рада, милая, — ответила ей Татьяна. — Тяжело пришлось с маленьким по дороге? — Нет, — мотнула светлой головой смешливая молодая княгиня. — Я сперва боялась, а потом мне Устинья напомнила, как вы когда-то сюда приехали с Сашей, в дикий край и на голое место… Татьяна Дмитриевна отвела глаза, будто ей напомнили что-то неприятное. — Да, Устя мне тогда очень помогла. Но для детей Мари, кажется, пора брать уже учителей, а не только няньку? — Мари теперь не до того. Вернемся в Петербург — подыщем, — озабоченно нахмурилась молодая женщина. — Мари пока останется здесь, я надеюсь, — заметила Татьяна. — Впрочем, дать вам рекомендации ей это не помешает, она ведь знает всех тамошних выпускниц. Вот только пожелает ли кто сюда ехать… Александр подошел к ним, прервав беседу. — А где же дядя? — спросил, невольно посмеиваясь. — Неужели упустил случай эпатировать здешнее общество своими смазными сапогами и бородищей, как у раскольника? Старый князь с неудовольствием покачал головой. — Нехорошо смеяться, Шура. Сын с улыбкой подхватил отца под руку. — Не сердитесь, батюшка. Вы же знаете, ему одно удовольствие цапаться, а я душевно признателен ему за все, чему он меня научил. — И чему же? Александр пожал плечами, одернул голубой мундир. — Да хотя бы спокойно переносить отношение общества к моей службе. После споров с дядюшкой косые взгляды петербургского света кажутся сущим вздором. Жена его обиженно сморщила носик. — Вот этого я никогда не понимала… — Погоди, душа моя, — ласково перебил ее князь. — Шурка, я, конечно, давно старый пень, но еще кое-что вижу. У тебя какое-то дело к Онегину? Молодой жандармский офицер улыбнулся, утвердительно опуская глаза. Лицо старого генерала тотчас вспыхнуло горячим волнением. — Что?! Да не томи ты, черт!.. — Амнистия. Полная. По случаю коронации государя Александра Николаевича. — Господи! Благодарю тебя, что дожил! — старый князь перекрестился широко и обстоятельно, склонил голову. И тут же вскинулся снова. — А петрашевцы?.. А Сашка Герцен? — Герцен в Лондоне и, сколь я знаю, обратно не собирается. Петрашевцы свободны тоже, за некоторыми исключениями. Тот, кто вас интересует, переведен на вольное поселение, приказ уже выслан. И, батюшка… — молодой князь немного замялся, но продолжил чуть более решительно: — Я понимаю, что вы в долгу перед покойным Василием Михайловичем, но умоляю не хлопотать за его сына — это все, что можно было сделать. — Я и не собираюсь, — с усмешкой откликнулся старый генерал. — Но когда мальчишка родился в твоем доме… Ладно, Бог мой, поселение все равно лучше каторги. Довольно нам здесь и одного родича с препаршивым характером. — Здесь?.. — Александр замялся снова. — Батюшка, у меня и к вам поручение от государя, но, кажется, сейчас не время. — Не время, душа моя, — ласково сказал ему отец, но смотрел при этом в глаза Татьяны. — Да и не вижу, чем бы я мог пригодиться в Петербурге, верно? Александр не выдержал. — Государь думает о реформах, а с вашим опытом освобождения крестьян… — Тихо, душа моя. Все потом. Идите, умойтесь с дороги, и пожалуйте уже все к столу, а то живот к спине липнет, ей-богу. Да скажите Устинье, чтобы детям накрыли в детской! За обедом говорили о пустяках, поздравляли именинника. Инженеры заспорили о выработках, вступился заводчик, явившийся аж из Соликамска — купцы едва не поругались из-за какой-то барки с солью. Чтобы унять их, княгиня Татьяна ловко перевела разговор на охотничий сезон — смутились и беседу подхватили с радостью. Даже Мари навострила уши под своим трауром, и старый князь потрепал ее по руке и спросил, привезла ли она собак, и не отдать ли ей хорошее тульское ружье, присланное ему губернатором. Под третью перемену блюд, стоя, выпили за здоровье нового государя. Татьяна Дмитриевна то и дело ловила взгляды сына, устремленные то на нее, то на старого князя с каким-то немым и жадным любопытством. Проводив насытившихся и веселых гостей, она прошла сперва в детскую — расцеловать малышей и пообещать им завтра обязательно поиграть, а потом спустилась в сад. Александр заглянул в кабинет. Мари черным клубком полулежала на диване, уткнувшись приемному отцу в колени, и старый генерал тихо гладил ее голову, на которой в массе темных кудряшек сверкали первые серебряные нитки. — Ничего, Маришка, ничего… Ты не одна такая, душа моя, подумай, Маришка, сколько вас нынче, вдов-то от этой несчастной войны… Алексей сидел в покойном кресле у стола, курил и с жалостью смотрел на племянницу. Махнул рукой на дверь. — Заходи, Шурка. Выкладывай свои новости. Значит, амнистия и реформы? — Сказали уже, батюшка? — Сказал, душа моя, — усмехнулся старый князь. — Алешка вон до потолка прыгает — поезжай да поезжай в Петербург. Александр с сомнением покосился на тучного дядюшку-генерала — надо помнить его очень молодым и подвижным, чтобы употребить такое сравнение! Хмыкнул, но поспешил подговориться вовремя: — Император хотел бы видеть вас в Государственном совете. Даже Мари подняла голову и вытерла ладонями щеки, устремив пристальный взгляд на князя. Но тот вздохнул снова и покачал головой. — Нет уж, Шурка. Государю передай мои поздравления, когда он меня еще помнит, и благодарность за милость, но… — Но, батюшка! Он задумал крестьянскую реформу и реформу армии! — Давно бы так — глядишь, войну не проиграли бы, — проворчал Алексей, выпустив клуб душистого табачного дыма. — Нет, — повторил старый князь, качая головой. — Нечего нам, старым пням, делать в Государственном совете, а если вопросы какие — так я могу и отсюда отписать. Александр выложил на стол письмо с императорским вензелем. — Не торопитесь, батюшка. Подумайте все-таки. Я по дороге в Москву заехал, к генералу Ермолову. — Бог мой! — оживился старый князь. — И что же Алексей Петрович? — Да ничего, — сознался Александр, в свою очередь тяжко вздыхая. — Руководство ополчением давно оставил, библиотеку свою о прошлом годе университету передал… — Это я слышал, — перебил его отец. — А сам-то здоров? Александр пожал плечами. Какое уж здоровье, в этом возрасте! Но ответил осторожно: — Бахтияр… Виктор Алексеевич говорит, отец держится молодцом. А сам Алексей Петрович мне не на здоровье жаловался, а все рассказывал, как мемуары пишет. — Что, и Ермолов не согласился на службу вернуться? — понимающе фыркнул старый князь. — Правильно сделал — ваше время, душа моя, мы свое отслужили. — Вы ли говорите, ваша светлость? — с упреком заметил Алексей. — Вы до сих пор по всем приискам… — То по приискам, душа моя! Седой Урал, в самый раз для таких стариков, — и прибавил, с усмешкой глядя на сына: — Онегину-то свою весточку передай — вот кто с радостью в Петербург вернется. Ты сходи, а я пока рескрипт почитаю. Знаю, положено стоя, но… Мари шмыгнула носом, но вскочила с дивана, бросилась подать письмо. — Вижу хорошо, только руки коротки стали, — пожаловался князь со смехом, далеко отодвигая от себя бумагу и все равно беспомощно щурясь. — Прочти, Маришка. Выходя из дома, Александр заметил на веранде мать. Княгиня Татьяна Дмитриевна сидела, закутавшись от резкого ветра расписным платком поверх шали, и смотрела в темнеющие дорожки сада. Чуть повернула голову, когда сын присел рядом. — Говори, Сашенька. — Что, мама? — Что хочешь, — она улыбнулась, и возле больших глаз ее собрались лучами тонкие морщинки. — Я же видела, как ты на нас смотришь. Он помялся, без нужды оправляя шинель, потом положил руки на перила возле рук матери в тонких митенках. — Ты уже слышала об амнистии? — Разумеется, — она улыбалась. Александр долго мялся, не зная, как начать разговор, потом все-таки сказал: — Ты же знаешь, мама, Третья экспедиция политическим сыском не занимается, только делами иностранцев. Я дела дядюшки сроду не видел, что бы он там мне ни говорил. Граф Бенкендорф никогда его не поминал, Леонтий Васильевич тоже. Княгиня кивнула. Похлопала сына по руке — продолжай. — А его высокопревосходительство генерал Тимашев, когда дела принимал, вызвал — мол, помогите разобраться в связи с грядущей амнистией. И выдал следственное дело дяди… Татьяна негромко засмеялась, хотя смех ее прозвучал чуть принужденно. — Бедный мой Сашенька! Ты знаешь, кстати, что до сих пор говоришь, как покойный Степан Игнатьич? А уж, кажется, отучали-отучали… — Мама! — Прости, милый, не удержалась. Так что же ты хочешь знать? — Где было то несчастное письмо? Она пожала плечами. — У Пушкина. Он его хорошо прибрал, а при обыске, как оказалось, бумаги не вынули. Да тебе оно прекрасно известно, он ведь им в результате воспользовался. — Зачем?! — Если хочешь что-нибудь спрятать… — Положи на видное место, я знаю, — Александр взял ее за руку. — Я не о том. Зачем вы это сделали? — А ты не догадываешься? Знаешь, мы были уверены, что письмо у графа Аракчеева. — Но скандал… — Осуждаешь? — Татьяна вздохнула. — Все верно, я виновата, Саша. Особенно — перед тобой виновата. Если бы не этот скандал, ты бы мог пойти в армию, а не только в жандармский корпус. — Служить в преданной армии и погибнуть на безнадежной войне, как муж нашей бедной Мари… — Александр осекся. По саду прошумел порыв холодного ветра. Когда улеглись взвихренные листья, сын Татьяны обнял ее за плечи и покрепче запахнул платок. — Не знаю, мама. Может быть, это было бы правильнее. Но я, признаться, рад, что дожил до перемен, и что служба моя может быть хоть сколько-то полезна теперь, когда началась Большая игра. При покойном-то государе никакая контрразведка не могла бы до него достучаться. — Твой отец уверен, что князь Чернышев — скорее дурак, чем предатель, — тихо заметила Татьяна. — Да и что вы могли сделать, когда он Государственный совет возглавил?.. — Оставим, мама. Я только хотел сказать тебе, что горжусь своей службой. Лучше давай о письме и дядюшке Онегине. Татьяна понимающе улыбнулась. — Секретные дела? Хорошо, милый, не касаюсь. Все-таки — ты меня осуждаешь? Считаешь, что я была неправа? Александр вздохнул и отвел глаза. — Нет, мама. Не осуждаю, скорее просто не понимаю. Для чего? Татьяна встала, порывисто и нервно запахнула шаль. Прошла по веранде, шурша длинным подолом праздничного платья. — Твой отец оказался под подозрением. Из-за той несчастной записной книжки. Имени Онегина там не значилось, мы были уверены, что письмо у Аракчеева… Мне казалось тогда, любой, даже самый ужасный, скандал будет все равно лучше, чем суд. А теперь — не знаю, Сашенька! Когда началась война, я много думала об этом. Не лучше ли было бы — не для нас, для всей России — чтобы они действительно оказались под следствием? От твоего отца немедленно добрались бы и до Ермолова, и до Мордвинова, и до Киселева… — И до Сперанского, — прибавил с улыбкой Александр. — Сперанский как раз ни при чем, — отрезала Татьяна. — Заговор был военный. Но что было бы, если бы вместо твоего дядюшки и других этих несчастных, которым пришлось за все отдуваться, осудили бы действительных мятежников? Что было бы, если бы все они заговорили на суде — разве могло бы все пойти так, как случилось? Может, если бы не глупая влюбленная женщина, больше всего боявшаяся за собственного мужа, не было бы этой войны? И не осталась бы вдовой наша Мари, и не был бы ранен Алексей, и не было бы столько горя по всей России?.. И реформы, может быть, начались бы раньше? — она порывисто повернулась к сыну. — Суди меня, Саша. Ответь мне! Ты служишь в корпусе жандармов, ты видел следственные дела! Скажи мне — насколько я виновата? Александр встал и снова обнял мать со спины. Опустил подбородок ей на плечо и уставился в темный сад. Татьяна тяжело дышала, нервно комкала в руках шаль. — Нет, мама, мне кажется, ты не виновата. Знаешь, ведь генерал Левашов вел особое делопроизводство… — Знаю, — бесцветно уронила Татьяна. — Я давала ему показания. — М-м-м… Да?.. Я не видел этих бумаг. И видеть не мог, потому что они уничтожены. — Почему, как ты думаешь? Из-за скандала?.. Левашов умолял меня не говорить ничего, что может повредить моему доброму имени, одуматься просил, не желал даже слушать… Александр со вздохом выпустил ее из рук, расстегнул и стащил с плеч шинель. Набросил на мать. — Нет, мама. Не из-за скандала. Было бы или не было, но невозможно судить честь и славу России. А раз судить не могли, пришлось замолчать. Ты просто дала им лишний предлог снять батюшку с должности. — Я так и хотела, — убито призналась Татьяна. — Пусть лучше кажется, что он проглядел за личными делами целый заговор и переписал всех друзей Онегина, чтобы отыскать мое письмо, чем быть обвиненным в потворстве… Они это приняли. И твоего отца обвинили в служебном несоответствии. — И услали приглядывать за золотыми приисками на Урале! — Александр расхохотался. — Какое чудовищное недоверие!.. Нет, мама, ты не виновата. Подумаешь — предлог! Вспомни, Ермолова сняли без всяких скандалов, и тоже — за недостатки по службе. Остерман был выслан за границу по личному неудовольствию с государем. Мордвинов и вовсе сам вышел в отставку. В конце концов, мама, ты, что же, жалеешь, что для них все закончилось так, а не разбирательством, в котором они неминуемо потерпели бы поражение? Хотели сожрать — и сожрали бы во всяком случае. В крайнем случае — и убить могли бы, это всегда нетрудно. Он в ужасе прижал ладонь к губам, понимая, что недопустимо погорячился, но Татьяна лишь медленно качнула высокой прической. — Нет, Сашенька. Что бы я ни думала, в глубине души я ни о чем не жалею — твой отец остался жив, и мы уехали вместе, сюда уехали… О чем мне жалеть — я добилась всего, чего хотела! — А он, ты думаешь, жалеет об этом? — негромко спросил Александр. — Я как раз хотел спросить тебя — как батюшка смог пережить этот скандал? И не просто пережить, а добиваться перевода дядюшки на поселение в здешний край, и привечать его в доме?.. Она вздохнула, избегая взгляда сына. — Ты ведь знаешь, как добр твой отец! К тому же, Онегину он обязан. Но когда это все случилось… Он был в таком отчаянии… Знаешь, Саша, я даже тобой тогда совсем не занималась. Мари отправила в пансион, тебя — Усте с бабой Грипой, а сама… Мы с Игнатьичем его одного оставлять боялись! — Из-за скандала? — Да нет же, милый. Он прекрасно знал цену тому скандалу и всем этим сплетням. Про письмо у Аракчеева, он мне сам подсказал, задолго до… До всего. Но я решила тогда за него, и не знаю… До сих пор не знаю. Что ж, суди меня, Сашенька. — Да что ты, мама! — с укором сказал он, крепко пожимая ей руку. — Он все-таки мой отец, и я люблю его. Могу ли я судить тебя за то, что ты его тоже любишь?.. Татьяна промолчала, только легонько коснулась губами щеки сына. Некоторое время они сидели, обнявшись и глядя в темнеющий сад. Потом вдруг Александр засмеялся — так же тихо, как смеялась обычно Татьяна, и она вопросительно повернулась к нему. — Что ты, Сашенька? — Знаешь, мама, я понял наконец-то, почему меня так охотно приняли в Третью экспедицию! Я думал, граф Бенкендорф вспомнил батюшку — он часто говорил мне, что они дружили. А оказывается, это из-за тебя! — Из-за меня? — удивилась Татьяна. — Но почему? — Придумать такой ход, мама! И мгновенно, если я правильно понял следственное дело! Ведь дядюшку арестовали в вашем доме? Татьяна с улыбкой отвела глаза. — Да, бедный генерал Левашов! Он был так смущен!.. — Бедный дядюшка! — подхватил Александр. — Думаю, он был смущен еще больше! — Он с тех пор меня ненавидит. И поделом, заслужила. Твой отец едва уговорил его все-таки перебраться ближе к нам, а не голодать где-нибудь в Зауралье. — Не зря он мне столько рассказывал о женском коварстве, — сказал Александр и вздохнул, поднимаясь. — Пойду к нему, передам приказ государя. Хотя, боюсь, он не оценит иронии и скажет, что свободу ему все-таки принес государев сатрап! — Не сердись, милый. Онегин часто говорит обидные вещи, — мягко сказала княгиня, протягивая сыну шинель, и невольно улыбнулась давним воспоминаниям. — Но, поверь, они часто оборачиваются к лучшему для того, кому он их говорит. Александр кивнул и ушел, на прощание поцеловав ей руку. Княгиня Татьяна Дмитриевна вернулась на скамью и еще долго сидела на веранде, глядя в сгустившийся вечер незрячими от раздумий глазами. Старый князь вышел, с улыбкой посмотрел на жену. Сел рядом. Руки их встретились, и пальцы Татьяны, озябшие в черных митенках, утонули в широких ладонях мужа. — Что, душа моя, Шурка уговаривал в Петербург? Татьяна улыбнулась и положила голову мужу на плечо, на золотой эполет с витыми шнурами. — Если вы не хотите, Михаил Александрович, я тем более не поеду. А что Мари? — Отправил отдыхать. У нее еще будет время наплакаться. Но вы уверены, Танечка, что не хотите вернуться? Жили бы с Мари, с Шуркой… Не сейчас, так после, — он смягчил свои слова такой шутливой улыбкой, что Татьяна невольно улыбнулась в ответ, будто он говорил не о смерти. — Что Бог даст, — рассеянно сказала она, ласково гладя руки мужа. — Сейчас пообещаю, вы по зиме на шатуна пойдете. Князь фыркнул. — Душа моя, вы знаете?.. А я так старался! — Урядник ваш обожаемый вас выдал. Еще тогда. — Надо было дать лесному тезке его скушать, — вздохнул генерал. Они долго молчали. Против собственных слов, Татьяна все-таки размышляла о Петербурге. Точнее — вспоминала все, что оставила. Дом, в котором теперь все переделано по вкусам сына и невестки. Высший свет, что так и не сумел разобраться в хитросплетениях интриг и на всякий случай пустил сплетню, отправившую в итоге Сашеньку прямо из Пажеского корпуса в Третье отделение — Бенкендорф и Дубельт оценили стальную выдержку и дипломатические таланты юного князя, сумевшего пережить обучение без особых драк и насмешек. А друзей у Татьяны в Петербурге после отъезда и не осталось. Смешливая княгиня Варенька Потемкина умерла еще до восстания. Государыня Елизавета Алексеевна, бетховенская Элиза, тоже не пережила последней трагической поездки императора Александра в Таганрог. Мария Федоровна, высочайшая покровительница Татьяны, сошла в землю через пару лет после смерти сына и невестки. Иных подруг у княгини G. там и не было, а друзей мужа расшвыряло этой историей по России и Европе, и они-то вряд ли захотят возвращаться. Нет, пусть туда едет Онегин — как раз получит все, чего мог только пожелать — и популярность, и смысл и цель существования, и ласку света, и возможность вести себя эксцентрично и язвить ехидным словом все, что ему не по нраву. Слава борца за свободу, несправедливо прошедшего каторгу, вознаградит его за все перенесенные злоключения, хотя вряд ли он нынче станет участвовать в подготовке реформ. Впрочем, как и все они, его товарищи по мятежу. Князь ласково погладил задумавшуюся Татьяну по плечу, и она обернулась, чтобы поцеловать его. Как и много лет назад, ей сразу стало хорошо и спокойно, и дурные мысли отступили далеко-далеко, а горькие воспоминания сменились радостью. Совсем скоро ударят морозы, и выпадет снег, и хрусткий мороз начнет щипать лицо и руки. Можно будет надеть меховую душегрейку и салоп в рукава, закутаться в шаль поверх капора и пойти гулять по саду, которого не было здесь тридцать лет назад, или выйти на улицы города, на которых выросли красивые домики вместо десятка кривых избенок, что стояли здесь, когда они только приехали… Татьяна помнила, как, выглянув почти равнодушно из отчаянно качавшегося на ухабах возка, князь G. поперхнулся и едва не выронил трубку в страшенную дорожную грязь. — Бог мой, — сказал он, рассеянно дернув ворот шинели. — Но это же невозможно — что в этакой дыре, и живут люди!.. И она с облегчением вздохнула, понимая, что теперь он спасен.