To the end of love

      Касания-мазки по белым перемежаются с ударами по черным — игра, иногда торопливая, прекрасная в своих ненавязчивых паузах и надрывах, идеальная в своих недостатках. Она наполняла Ганнибала изнутри, навечно запечатываясь в самых дальних комнатах его Дворца Памяти.       Музыка вибрировала в его груди, сливаясь с биением сердца. Кровь бурлила в жилах, дыхание становилось быстрее и смелее. С волнением осознавая всю хрупкость момента, он ловко перебирал пальцами по воображаемым клавишам. Каждая нота походила на золотую пташку, порхающую по ветвям нотного стана. Взмах крыльев — и она растворяется солнечным проблеском, отдаваясь лихорадочной пульсацией под кожей и разрывая невидимые швы на теле.       Все это теперь принадлежало Ганнибалу. Потому что его Уилл был рядом, на расстоянии вытянутой руки. И тонкие пальцы плыли по клавишам слоновой кости почти любовно. Было что-то притягательное в том, как профайлер нажимал на них — не элегантно, но сокрушительно чувственно. И нити его чувств концентрировались на кончиках пальцев, полностью контролируя силу нажатия.       Ганнибал осознавал всю силу обманчиво хрупких запястий — они двигались неистово и деликатно, почти грубо и до боли нежно. Распутывая этот противоречивый клубок эмоций, он и не заметил, что задержал дыхание. И сейчас поспешно выдохнул, испытывая легкое головокружение.       Ганнибал стоял позади Уилла, наблюдая за его игрой. Время от времени тот немного наклонял голову, чтобы выделить особенно эмоциональные моменты. Пальцы профайлера — длинные и уверенные — предавала легкая фамильярность, с которой он обращался к инструменту. Возможно, лишь отдаленно, но это было именно так. Ганнибал едва ли мог помочь, но был очень заинтересован, что еще Уилл знал об игре и чему готов был обучиться.       Это был не первый раз, когда профайлер играл в присутствии своего бывшего психиатра. Но и в сотый, тысячный раз мелодия, рожденная непревзойденным танцем его пальцев, переворачивала все нутро Ганнибала. Каждая игра — путешествие, исследование высоких фасадов, разрушаемых один за другим, чтобы быть вновь воссозданными в нечто невероятно ослепительное.       К тому времени, как Уилл закончил играть, Ганнибал уже запечатлел мелодию в своей памяти, оберегая ее точно драгоценный камень — смертельно острый и слишком реальный. Музыка была настойчива в своей интенсивности точно острая боль в сердце или мигрень. Ганнибал почти ощутил расплывающуюся на лице Уилла улыбку, когда аккуратно положил руку ему на плечо и проследил большим пальцем линию затылка.        — «Romance Anonimo», — уточнил профайлер, не оборачиваясь, — или, скорее, аранжировка, — его губы тронула легкая усмешка.       — Прекрасно.       Шепот Ганнибала смешивался с дыханием Уилла, когда кудрявый мужчина склонился и захватил губы любовника в трепетный поцелуй, обхватывая гладко выбритый подбородок тонкими пальцами.       Пронзительные высокие голоса снаружи разрушили блаженную тишину, разрывая ее на части. Уилл с сожалением выдохнул в тепло, тянущееся нитью от идеально очерченных губ Ганнибала. Тот почти с отеческой улыбкой следил за взглядом своего кудрявого мальчика и не мог подавить волнительный трепет в сердце.       — Кажется, наши юные зрители жаждут продолжения, — Ганнибал выпрямился. Усмешка сделала его, без того низкий, голос еще более густым и мелодичным. Уилл улыбнулся и встал, его ладонь прижалась к бедру Ганнибала лишь на мгновение.       — Ты продавал им билеты? — профайлер рассмеялся, игриво изгибая бровь. В несколько шагов достигнув балкона, он изящно перегнулся через деревянный парапет. Его голос наполнили поучительные нотки, паузы между словами удлинились. Мужчина пытался убедить детвору, собравшуюся под окнами, что им пора домой, и музыки на сегодняшний вечер было достаточно, иначе он будет вынужден обратиться к их родителям.       Эти мгновения, кажется, стали решающими для Ганнибала. Не было над ним власти другой, чем грациозно изогнутая спина, совершенный голос, кудри, купающиеся в золоте закатного солнца. Каждый миллиметр совершенного тела, каждый закоулок воспаленного сознания — это то, что убьет его скорее, чем роскошный Umarex, почти не припрятанный в нижней полке прикроватной тумбы.       Но теплый вечер отдавался приятным покалыванием в спине. И так хотелось жить, когда заинтересованный любящий взгляд цвета морской волны наблюдал за медленным выходом из оцепенения. Уиллу было неловко, будто он застал любовника за чем-то непристойным или запрещенным. Но он продолжал смотреть на Ганнибала, смотреть на себя его глазами. И чувствовать слишком много.       Внезапность заблудшей мысли и ставшее тяжелым дыхание из-за неожиданной сухости в горле. Навязчивая и горячая, она отдавалась пульсацией в висках. И Ганнибал уже поспешно направлялся в сторону винного погреба. Там, между многочисленных разномастных бутылок, томилась в ожидании маленькая коробка. Ганнибал улыбнулся, примеряя ее в руках. Коробка была тяжелой, несмотря на свою миниатюрность — в ней была вся жизнь. Хорошо, что Уилл совершенно не проявлял интереса к покрытым пылью алкогольным запасам, иначе все это могло бы стать проблемой.       Перспектива обыденности, пришедшая вместе с его стремительным и необратимым желанием, наполнила сердце сладкой тупой болью. Она была неоспорима настолько же, насколько была ненавязчива и легко устранима. До этого момента.       Это было не самое правильное место и время. И еще…       И еще, стоит ли ожидать идеального момента, когда каждый следующий день может стать последним? Они не заслужили этого маленького прощения на фоне созданного ими же жестокого притворства? Дозволено ли им было погрузиться в сверкающую повседневность заимствованной жизни?       Да, дозволено. И это то, что они делали.       Ганнибал понял, что для них не существует правильного решения. Как не существует и альтернатив для дальнейшего обдумывания. ***       — Когда-нибудь они поймут, что я даже не имею представления, кто их родители, — сказал Уилл и затих, вернувшись с балкона. Он взял ранее отставленный бокал виски и осушил его одним глотком. Приятная горечь обожгла горло — это был превосходный аккомпанемент к неторопливому течению вечера в их доме. Он мягко водрузился на софу с изогнутыми витиеватыми подлокотниками, свесив с одного руку. Та двигалась вперед и назад в небрежной манере. Мужчина не думал ни о чем, он был расслаблен, когда в комнату вернулся Ганнибал.       — Что ж, — наконец произнес Уилл, когда молчание стало неловким, — Шардоне снова доставляет тебе неприятности?       Но Ганнибал не поощрил сарказм Уилла изысканной ремаркой или сдержанной улыбкой, как это происходило обычно. Он даже не повернулся к любовнику, чтобы встретиться с ним взглядом или отметить его присутствие.       Что-то было не так.       Обусловленное годами бегства и тугим страхом, маскирующим каждый шаг, тело бывшего профайлера напряглось. Его глаза метнулись от Ганнибала к парадной двери, балкону, окнам и ближайшему предмету, который мог бы послужить оборонительным оружием.       Но незваных гостей не было. Это было невозможно. Вокруг их дома не было ничего подозрительного, никто не следил за ними. Официально никто не занимался поиском. Их имена остались лишь в списках ФБР, где значились пропавшие без вести преступники.       Однако отсутствие реакции у Ганнибала по-прежнему нервировало. Ледяная дрожь, покалывая, сковывала его тело, начиная от немеющих кончиков пальцев. Он сглотнул нервный комок, пытаясь унять подступившую тошноту, и возрос со своего места.       — Ганнибал? — снова позвал кудрявый мужчина, буквально впившись взглядом в спину любовника. Но тот, наконец, показав признаки жизни, направился прочь из кабинета. Шаги его были резкими и торопливыми, но затем прекратились. Ганнибал остановился, и в руках его была шкатулка из черного бархата. Мужчина то и дело проходил большим пальцем по ее мягким бокам и крышке. Он выглядел…встревоженным.       Уилл прищурил глаза. Холод, до этого сковывающий его нутро, отступил, давая место совсем иному чувству. Он приблизился к Ганнибалу осторожно. Каждый его шаг был нарочито медленным, бережным и взвешенным. И теперь их отделяло всего несколько дюймов.       — Уилл, — дыхание Ганнибала было прерывистым, имя любимого с трепетом слетело с красиво очерченных губ. Он улыбнулся, и Уилл вместе с ним. Кажется, будто тревожащая тяжесть вмиг упала с его плеч. Не полностью, но достаточно для того чтобы ощутить долгожданное спокойствие.       Но затем Ганнибал сделал то, чего Уилл не ожидал и не мог представить, о чем не смел думать никогда ранее. Дать выход затаенному глубоко в душе желанию — кажется, иначе и быть не могло. Единственно верный путь, имеющий право на существование в этом мире. Несмотря на все, что они оба считали правильным, что создали вместе.       Ганнибал опустился перед Уиллом на одно колено, открыл шкатулку и преподнес ее любовнику с легкой улыбкой. Его глаза цвета расплавленного янтаря сияли почти неприкрытой страстью, возбуждением и счастьем, которое Уиллу впервые посчастливилось увидеть много лет назад во Флоренции.       В шкатулке лежало серебряное кольцо с изящной резной оправой. Это могло быть драгоценное кружево из спутанных корней, ветвей деревьев или рогов — любой сложный узор, который только можно было встретить в природе. Прекрасные фракталы, сложные в их тянущем и отталкивающем резонансе. Они были красивы и в своей расчетной симметрии, и в необузданном хаосе.       Уилл начал смеяться, конечно.       Конечно.       Но улыбка Ганнибала сияла все так же. Она становилась еще шире от того, как Уилл по-детски накрывал рот ладонью, потирая щетину. Его пальцы прослеживали линию подбородка немного нервно — этот жест выказывал неверие в реальность всего происходящего.       — Обещание твоей вечной любви захватило мое сердце, воспевая песни бесконечности, — Ганнибал, наконец, заговорил, и лишь на мгновение его взгляд оторвался от лица возлюбленного и опустился вниз. — Немногим позже я нашел себя, наслаждающимся ими. Я нашел себя в невозможности прожить эту вечность без тебя и мыслей о тебе, Уильям.       Сердце пропускало удар за ударом, пока Уилл пытался собраться с мыслями и найти нужные слова. Тишина, ранее казавшаяся неестественной и неуместной, сейчас была лишь продолжением его собственных мыслей. Он потряс головой из стороны в сторону, а затем губы его тронула легкая улыбка.       — Ты просишь меня, — начал Уилл взволнованно, все еще неуверенный, как нечто столь грандиозное и ошеломляющее можно облачить в простые, обыденные слова. И каждое из них сейчас так нелепо вылетало из его головы, — выйти за тебя замуж?       Ганнибал выпустил легкий сухой смешок, и губы его искривились в ухмылке. Конечно, он должен был предусмотреть, что Уилл захочет дать определение всему происходящему, захочет установить рамки и границы, чтобы его хрупкое сознание могло воспринимать все правильно. Простое, обычное слово, которое ускоряло бег сердца и обрушивалось на легкие с каждым вздохом.       Женитьба.       — Да, — ответил Ганнибал, и его язык прошелся по нижней губе, оставляя за собой соблазнительный блеск, — это так.       Уилл склонился и обхватил лицо любовника обеими руками, заставляя того встать, и вовлек в поцелуй. Это было робкое касание, длившееся всего несколько секунд, почти опасливое в совершенно новом чувстве близости и привязанности, которое с новой силой возросло между ними.       — Полагаю, это значит «да»? — Ганнибал зашептал, склонившись над ухом Уилла и вдыхая невероятный запах его кожи и волос. В ответ кудрявый мужчина лишь одобрительно промурлыкал и прижался сильнее.       Не оттолкнул и не открыл глаз.       Они так и продолжили стоять посреди комнаты, и весь мир начал стремительно угасать. Сначала звуки: удаленный шум машин, жужжание и стрекот насекомых, шуршание легкого ветра меж листьев. Затем запахи леса, ладана и терпких духов, тепло летней ночи и ощущение твердости пола под ногами. Исчезло все, кроме бесконечности объятий и стука сердец, бившихся в унисон.       И так будет всегда. The end.