Желанием голодного зверя

Позади давно стихли пожарища костров, не доносился до слуха лай гончих, когда Сакуноске наконец сбавила ход — не гналась вперёд, продираясь сквозь бурьян и сухостой, стремясь оторваться от верных псов инквизиции. Едва дыша, Рюноске следовал за ней, стараясь не отставать: болтали, что здесь, в древнем тысячелетнем лесу, обитали бесы, демоны да всякая дурная нечисть, явлённая из чрева самой тьмы — по той самой причине и не ходил никто сюда, не совался, кабы не быть съеденным, и путников сюда не пускали, кормили их россказнями о порождениях тёмных сил, но то были лишь слухи: Акутагава верил, что в этом лесу никого нет. Но сейчас, в сгущённом мраке, казалось, что тени клубятся из кущ, ползут тяжёлым удушливым туманом из-под мха и само́й земли, оплетают ступни — не дают двигаться дальше. Здесь, в непроглядной чаще, мерещилось разное: вырастали во мраке бесформенные слепые великаны, слышался заупокойный щебет неизвестной птицы, и даже Сакуноске, идущая впереди, чудилось, вот-вот растает в неприветливой мгле сумрачного леса. Сколько им ещё идти, Рюноске не знал; оторвались ли они наконец от погони, он тоже не знал, но чувствовал, и демон говорил, что опасности больше нет. И всё же Ода вела его дальше, так ни на миг не обернувшись: быть может, она вовсе забыла о том, что за ней следует молчаливый верный спутник, однако Рюноске так и не осмелился подать голос, лишь смотрел Сакуноске в спину, пожирал взглядом — демон в его груди ворочался, требовал, жаждал чужого тела, чужой плоти, жаждал в том самом порочном смысле — и едва ли у Акутагавы оставались силы его обуздать. Лишь бессилие, и ночная мгла, и меч на бедре Одасаку могли остудить пыл демона: подавал он голос глухо и словно нехотя. — Рюноске? — Оклик Сакуносе разносится эхом по лесной чаще, заставляя Рюноске невольно вздрогнуть и остановиться. Одасаку, замершая шагах в десяти от него, казалась не менее уставшей: именно ей лишь несколько часов назад пришлось отражать атаку на границе леса, когда по их души послали очередной отряд инквизиторов — с первым Ода разобралась ещё в доме. — Что-то не так? — спрашивает Рюноске, не решаясь приблизиться. Казалось, сделай он ещё шаг — и демон набросится на Сакуноске, прильнёт к ней жадно, алчно, с ненасытной страстью стараясь как можно быстрее овладеть ею. Слишком велико было его желание — неистовствующее и опасное. Одасаку о нём конечно же не знала, и лишь поэтому оставалась такой спокойной: в неведении и живётся легче. Однако что-то в её взгляде всё равно было гнетущее, мрачное — даже сквозь лесную мглу Акутагава, на миг позволивший демону одарить себя, мог увидеть не только глаза Сакуноске, но всю её саму, дрожащую, хрупкую, слабую — не воина, но испуганную обессиленную женщину. И видеть её такой сейчас — и всегда — мог лишь он. От этого невольно теплело в груди, тешило оголодавшего беснующегося зверя, готового вот-вот сорваться с цепи. И пусть Одасаку знает, что он такое, как сильно он её вожделеет, было стыдно, что он, совсем юнец, одарённый неподвластной ему силой, способен доставить ей унижений и боли больше, чем любой из инквизиторов. Не это ли её сейчас волновало? Рюноске не сомневался, что она способна чувствовать желание его демона. Но Сакуноске, однако, оправив пояс с мечом, говорит иное: — Дальше болото. — Она взмахивает рукой куда-то вперёд, в щерящую беззубые пасти тьму, и делает шаг вперёд. Рюноске старается не шевелиться. — Придётся переночевать здесь. — Без огня? — тихо спрашивает Рюноске, хотя понимает: да, без огня, потому что, если их ещё ищут — пусть и верилось в это с трудом, — по зареву костра инквизиторские шавки их вмиг отыщут: преданные своему делу и люто ненавидящие любое проявление магии или ной бесовской силы, они могли гнаться за ними до самой границы или того дальше. Однако на лице Сакуноске мелькает улыбка, мягкая ободряющая улыбка, и Рюноске кажется, что зверь внутри него послушно замирает. — Искать в темноте хворост мы не сможем, ты прав, но… — Она вскинула руки, и на её пальцах, мозолистых и испещрённых едва заметными шрамами, вспыхнули искры: робкие, они влеклись к его рукам, льнули, ластились; они были такими игривыми тёплыми, что Рюноске невольно подался вперёд, ближе к Сакуноске, ближе к ним. Зверь внутри не подавал голоса. — Это прекрасно, — прошептал он, не решаясь коснуться приветливых искр, разрастающихся, уже напоминающих язычки пламени, и заглянул Одасаку в глаза. — Одасаку-сан, я не знал, что… — Порой инквизиция рыщет в верном направлении, — оборвала его Одасаку: в голосе её слышна была жёсткость, но в глазах поселилась лишь вымученная усталость, словно не впервой ей было убегать, прятаться, давать бой — словно всю свою жизнь она провела в отчаянной попытке спастись от преследования, и сейчас ей пришлось вернуться к болезненному, наполненному отчуждением и бесконечной погоней прошлому. Рюноске невольно задержал дыхание: зверь ворчливо заворочался в груди, ощущая слабость Одасаку, её усталость — столь ослабленная, она была сейчас не просто желанной, но доступной для оголодавшего неукротимого зверя, отчего Акутагава нервно сглотнул: желание коснуться, овладеть ею становилось невыносимым. Но позволить демону сейчас пробудиться окончательно Рюноске не мог позволить. Огонь на пальцах Оды заполыхал, осветив её лицо: осунувшееся, бледное, но даже так Акутагава не смог отвести от него взгляд — настолько оно было красивым. Непокорное, пламя распалялось, охватывая ладонь и предплечья Одасаку, подсвечивая её вены изнутри, и на миг показалось, что сейчас вся она вспыхнет — сгорит в этом пламени. Но стоило Сакуноске вновь взмахнуть рукой, огонь опустился вниз — спланировал мягко, невесомо, замирая на некотором расстоянии от земли. — Пусть это магия, — тихо отозвалась Сакуноске, снимая с плеч тяжёлый шкурный плащ и расстилая его на земле, — греет не слабее настоящего огня. Присаживайся. — Они коротко кивнула на место рядом, но Акутагава замешкался: сама того не осознавая, Сакуноске тревожила зверя в нём, волновала, и он, полностью покорённый ею, охваченный жаждой её тела и более — её души, мог в любой момент вырваться. И всё же рядом с Сакуноске было спокойнее, теплее, поэтому Рюноске опустился рядом, прижимаясь плечом к плечу, касаясь своим продрогшими пальцами её. Рюноске не знает, сколько они сидели в тишине, прильнув друг к другу, греясь о тепло чужого тела, когда Одасаку вдруг заговорила: — Они не пощадили никого. Плечи Сакуноске дрогнули, и Акутагава поспешил прижаться сильнее: жажда росла, крепла, опьяняя — голова уже шла кругом, но Рюноске уповал лишь на то, что Одасаку схватится за меч быстрее, чем демон проснётся. — Маленькую девочку они повесили на моих глазах последней. Ты даже не представляешь, что я чувствовала, когда поймала её взгляд… и ничего не могла сделать. — Ни в её голосе, ни в её глазах не было слёз: бывший рыцарь, Сакуноске сохраняла выправку в каком бы ни оказалась положении и даже сейчас не могла позволить себе ни единой слабости. Но… зверь внутри чуял что-то, ощущал — его голод ощущался как никогда остро, словно на его зов, на его желание наконец откликнулись, а стоило Сакуноске поднять взгляд — обречённый, отчаянный, — Рюноске отпрянул: она… просила о помощи. Об освобождении. И освобождение это ей должен был дать демон. Акутагава судорожно сглотнул. Демон внутри зашевелился, учуяв запах желанной женщины, плотно свернулся в груди, царапнул рёбра изнутри: его вой оглушил на миг — вой вожделения, и Рюноске подался вперёд, сжимая дрожащими пальцами чужие бёдра, осторожно, даже ласково оглаживая их. Сакуноске покорно закрыла глаза. Но в эту ночь Акутагава так и не позволил демону овладеть собой.