Heavy Breath

Мрак окутал каждый уголок улиц. Ночь — время, когда, как говорится, «Город засыпает, просыпается мафия….» Но даже в это время город не пустует, он наполнен жизнью, которая протекает под покровом тёмного времени, и это относится не только к Портовой Мафии Йокогамы. Заблудшие души, бродящие бесцельно, потерявшие сон. Порой кажется,что они ищут что-то или кого-то в непроглядной тьме, блуждают по улицам, кто в одиночку, а кто вместе со своей любовью… От этого у меня болезненно сжимается сердце. Чёрная зависть поедает меня изнутри, заставляя нервно сжимать пальцы на своих же тощих локтях, скрытых под плащом. Что может быть прекраснее, чем любовь? Взаимная любовь. То, что мне дано не было. Моя рука тянется к горлу, которое разрывается от жгучей боли, словно горит изнутри, заставляя содрогаться в очередном приступе кашля. Во рту появляется солоноватый металлический привкус, вязкая красная жидкость стекает по губам, а затем и по подбородку, капая на чёрный рукав плаща. Алых капель было почти не видно на тёмной ткани, но я знал, что они на ней есть. Это то, к чему невозможно привыкнуть. Что чувствуют, когда страдают от неразделённой любви? Болезненно сжимается сердце? Замирает всё внутри? Нет. Я чувствую совсем другое. Адскую боль, которая рвёт изнутри, истязает и уничтожает тело. Медленно. Мучительно. Семена безразличия пустили корни, цепляясь за стенки лёгких, пустили маленькие ростки, которые, питаясь моими страданиями, лишь набирались сил. Все мои внутренности покрыты их стеблями и бутонами. Они заставляют давиться кровью и лепестками цветов, застревающих в горле и мешающих сделать вдох. Вот и сейчас происходит то же самое. Боль от безответных чувств не только душевная, она вполне реальна, рушит всего меня, убивая. Прижавшись спиной к холодной стене и запрокинув голову, я делаю судорожный вдох, который отдаётся жжением внутри. Я чувствую, как лепестки этих мерзких цветов шевелятся внутри, как их бутоны щекочут лёгкие изнутри, и я снова захожусь в приступе кашля. Мимо меня проходит ещё одна парочка. Парень и девушка, лет семнадцати. Совсем юные и…. счастливые. От таких мыслей хочется выть от отчаяния. Почему жизнь так несправедлива? Почему кто-то может быть счастлив в этом мире, а кто-то обречён на адские муки и одинокую смерть? — Бедняжка… — донесся до моего слуха женский голос. Да как они смеют жалеть меня? Всё это поддельное сострадание ни стоит и одной йены. Они забудут, даже не успев скрыться за поворотом, как и все люди. Они не знают ужаса невзаимной любви, не могут понять отчаяния и страданий. Они… счастливы… Стоять здесь у меня не было ни малейшего желания, поэтому я направился вперёд по улице, но тут же завернул в первый попавшийся на пути, переулок. Запах сырости и тихий стук моих собственных шагов. Здесь не было никого, кроме меня. С каждой минутой моё состояние ухудшалось. Кажется, что я в любой момент загнусь, оставив после себя в этом мире лишь разруху, след крови, который тянется от моих рук и моей способности. Я убивал ради того, чтобы наставник обратил на меня внимание, чтобы услышать от него заветное: «Ты стал сильнее. Я горжусь тобой, Акутагава-кун.», но этому не было суждено случиться. На моём лице промелькнула нервная усмешка, которая была искривлена от боли. — О какой любви тут могла идти речь? Дазай-сан даже за равного меня не считает, — я зажмурился, понимая, как отчаянно и жалко звучат мои слова, как дрожит мой хриплый голос. Если мне суждено умереть так, как жалкому псу, недостойному любви такого дорогого человека, то я хочу умереть прямо сейчас, чтобы закончить эти страдания, чтобы избавиться от жуткой боли и чувств, обременяющих моё существование. Кровь стучала в висках, а перед глазами мутнело, дышать становилось всё труднее и труднее. Я задыхался… Нет, не просто задыхался. Я умирал, чувствовал, как медленно жизнь покидает моё истерзанное безразличием и безответностью тело. Я прижался к стене, цепляясь за каждый вдох, каждый глоток воздуха, который даст мне протянуть ещё немного. Пальцы судорожно пытались уцепиться за кирпичную поверхность, чтобы не дать телу упасть на асфальт. Почему-то желание умирать внезапно отступило. Может, это всего лишь рефлекс самосохранения? Может, это просто тело цепляется за последние возможности выжить, а душа уже не может понять счастья смерти? Что-то сжало мои плечи, но я не обратил на это внимание, казалось, что меня просто выворачивает наизнанку, что всё съёживается от болевых судорог, но это был не приступ агонии. Перебинтованные руки повернули меня, а потом вжали в стену. С трудом подняв глаза, я встретился с взглядом того самого человека, которого не хотел видеть, из-за которого я сейчас умирал в адских муках. Он смотрел на меня, но его лицо не выражало никаких эмоций, словно он оказался тут совершенно случайно, будто мимо проходящий человек, который не имеет никакого отношения ко всей этой истории. — Акутагава-кун, какого чёрта? — Д… Дазай-сан… — я хотел сказать то, что мучило меня так долго, что терзало внутренности и душу, но меня прервал очередной приступ кашля. Снова вкус крови. Я осел на землю, на колени, какой-то частью мозга понимая, что руки Осаму так же сжимают мои плечи. Он сел рядом со мной. Он даже не понимает, как это важно для меня… Я хватаюсь за горло, чувствуя, как все дыхательные пути перекрыло чем-то мягким. Я пытаюсь дышать, но каждая попытка отдаётся лишь болью. Я не понимал, как долго это продолжалось, но через какое-то время в лёгкие смог-таки попасть столь важный воздух. Он опалил жаром израненные лёгкие, но всё равно был спасением. С трудом я приоткрыл веки, руки Дазая уже не так сильно держали мои плечи, кажется, даже слегка поглаживали. Передо мной на асфальте лежал цветок. Он был весь покрыт кровью и частями моих собственный органов, но даже в этом ужасе я мог рассмотреть прекрасную хиганбану. Эта «Паучья лилия», лежала на грязном асфальте, раскинув свои нежные лепестки, которые причиняли мне столько страданий. — Так вот, что с тобой происходит. Хм… Было очевидно. Холод слов наставника словно обжёг всё изнутри. Я понимал, что внутри меня ещё несколько десятков таких цветов, что они рвут меня, и будут это делать, пока смерть не заберёт меня из этого жестокого мира. Моя спина соприкоснулась с асфальтом, я видел только крыши домов и клочок ночного неба, который выглядывал из-за них. Моей шеи коснулись холодные пальцы, а затем в груди прокатилась очередная волна боли, когда голова шатена легла на неё. — Д… Дазай-сан… Мне б… больно… — мой голос вряд ли мог быть услышан, он дрожал и срывался через каждое слово. — Тс… Не смей говорить…. — горячее дыхание опалило щёку, а внутри всё болезненно сжалось. Господи, когда же я сдохну?! Внезапно тяжесть головы Дазая исчезла, но я уже был готов молить о том, чтобы эта боль вернулась. Я хочу умереть рядом с ним! Хочу, чтобы он был рядом, когда я последний раз содрогнусь, когда сделаю свой последний вдох. Больше всего я боялся, что он сейчас покинет меня, просто встанет и уйдёт, оставив меня одного в этом мраке и удушье. — Останься… — Я здесь, — моя ладонь оказалась в его руке. Вся боль ушла на второй план. — Я хочу умереть…. Дазай-сан, я хочу, чтобы ты увидел бутоны, что распустились внутри меня… Показалось ли мне, или на лице Осаму и правда промелькнуло удивление? Однако, он не стал задавать вопросов. Он нагнулся и поцеловал меня в лоб. Губы его казались холодными, потому что моё тело горело. Жар охватывал всего меня, и прикосновения Дазая казались спасительными. — Я выполню твою просьбу. После этих слов, я услышал тихий шелест ткани. Все мои чувства обострились, не желая упускать ни детали. Но всё же тактильные ощущения оставались сильнее. Боль внутри пульсировала, заставляя забывать о том, что происходит вокруг, глаза закрывались, и не потерять сознание мне помог холод лезвия, прижатого к моей груди. — Не смей умирать, пока я не сделаю это, — этот голос. Он был властным, требующим полного подчинения… Но словно я мог что-то сделать с цветами, удушающими меня. — Но… — Это приказ. Слова заставили меня замолчать, а в следующее мгновение остриё ножа вошло в мою грудную клетку, упираясь своим концом в рёбра. Наверное, я бы взвыл, если бы не то, что творилось со мной. Я так привык к тому, что меня разрывает изнутри, что лезвие практически не причиняло боли, она тушилась тем, что сейчас творилось в моих лёгких. Они разрывались изнутри, стебли цветов раздирали их на кусочки, прорываясь наружу, желая почувствовать кислород, который они такое долгое время отбирали у меня. Нож скользит по моей груди, разрезая меня. Я слегка приподнялся, преодолевая боль. Полузакрытыми глазами я смотрел на свою грудь, на то, как наружу вырываются бутоны, покрытые кровью. Я не успел проронить и звука, как Дазай уткнулся носом в эти самые цветы, вдыхая их аромат. Он дышал моей кровью, моими органами, теми самыми бутонами, которые всё это время уничтожали меня. — Дазай… — Это… прекраснее любых духов. — со вздохом произнёс шатен, поднимая на меня глаза. Моя кровь стекала на асфальт, окрашивая всё вокруг алым цветом. Я мечтал о смерти. Именно сейчас я был счастлив. Даже, если Осаму никогда не любил меня и никогда не полюбит, я был счастлив, что сейчас он был рядом, что он вдыхал аромат моих Паучьих лилий. — Дазай-сан, я люблю Вас… — мой шёпот прервался. Осаму прижал к своей щеке, покрытой моей кровью, мою ладонь. — Я тоже люблю тебя, Акутагава. Запах твоих цветов — последнее, что я оставлю в своей памяти о тебе. На моём лице появилась слабая улыбка. Я был счастлив.

***

Тело, которое было ослаблено столь долгими страданиями, сейчас полностью обмякло на руках Дазая. Лицо ныне мертвого было спокойно, а на губах осталась тень улыбки. Осаму склонился над безжизненным телом. Плечи кареглазого судорожно вздрагивали. Трясущейся рукой он сорвал кровавый бутон, увы, уже увядающий… — Как прекрасно… Лепестки цветка испачкали бинты кровью, а через пару секунд на ладонь стали капать слезы, которые окропили не только марлевую ткань и кожу, но и алые лепестки столь прекрасного цветка, несущего смерть. — Мирных снов, тебе, Акутагава.