Тишина

Бесцельно, безжалостно, как в кино. Ты мой Стокгольмский синдром. Захлопни глаза и зашторь окно, спали этот чертов дом. Держи меня в клетке, корми с руки и хлестко бей по щекам. Мы разной породы, а значит - враги, кто жертва - не знаю сам. © Джио Россо

- Взгляни на меня, - шепчет Шерлок, касаясь его щек теплыми руками. Джона бьет озноб, и когда Шерлок подает ему воду, зубы отбивают дробь по кромке стакана. У Холмса трясутся руки, он притягивает Джона ближе к себе, словно баюкает, как ребенка, и глаза у него потухшие, а тени под глазами делают лицо мертвенно-бледным. Он говорит: - Посмотри на меня, Джон. - Джон, все закончилось. - Ты больше никогда его не увидишь. Джон кивает, потому что это то, чего Шерлок хочет. Он хочет, чтобы доктор встал и отправился с ним, хочет, чтобы Джон улыбнулся и сказал ему, что все в порядке. Но мужчина не хочет лгать. Они возвращаются на Бейкер-стрит этим же вечером. На Джоне тот самый шоковый плед, а под ним гражданская одежда какого-то полицейского. Она неприятно трет кожу, непривычно, потому что мужчина уже и забыл ощущение хоть чего-то на своем теле, кроме холодного метала кандалов. Он вздрагивает от своих же мыслей, кашель дерет горло, он даже давится, чувствуя подступающие слезы – даже не просто влагу на глазах, а истерику, где-то там, на краю сознания, она пенится, готовясь взорваться и затопить Джона, снести к чертям все эти «Шерлок, все хорошо». Холмс не отходит от него ни на минуту, держит под руку, когда они поднимаются по лестнице, помогает подняться, и доктор чувствует себя таким жалким и беспомощным из-за своих едва способных сделать маленький шажок ног, что стоит им преодолеть последнюю ступень, как он отнимает свою руку у Шерлока и опирается на стену. Ему не нужна помощь. Он не хочет быть жалким в чужих глазах, каким был еще пару часов назад, когда дверь его погреба отворилась, и по глазам резанул свет. Не хочет помнить бледное лицо Лестрейда, его бегающие в стороны глаза – тот слишком боялся смотреть на голого доктора Ватсона с багровыми следами укусов, которые цепочкой вились на его шее. Там, прямо рядом с ошейником. Нужно время, - думает Джон. - Вам нужна тишина и покой, - говорит психиатр, принимающий Джона каждый четверг. Он был в тишине и покое долгие семь месяцев и ему хочется кричать. Ему хочется, чтобы вокруг все шумело, пищало, чтобы выкрутило на максимум громкость уличных прохожих, но они все тихие, такие чудовищно тихие, что Джон слышит каждую свою мысль и болезненный шорох внутри черепной коробки. Он просыпается от гулких ударов собственного сердца. Ему снился кошмар, Джон помнит. Ему снилась Бейкер-стрит, теплые ладони Шерлока, его влажные глаза, когда он думает, что Ватсон не смотрит в его сторону, снилась миссис Хадсон, сжимающая его в объятьях и причитающая «я дожила, он дома, я дожила». Это все сон, - думает Джон, откидывая тяжелое одеяло, мешающее дышать. На самом деле он в подвале, он снова сидит один и ждет. Ждет, что к нему придет его мучитель, наказывающий за несъеденную еду и неубранную постель, и дарующий ласку, когда Джон ведет себя хорошо. Если закрыть глаза, то можно снова почувствовать его мягкую ладонь на своей голове. И Джон закрывает глаза. Шерлок больше не играет на скрипке. Ни днем, ни вечером, он вообще больше похож на тень себя прошлого, жалкое отражение в Лондонских лужах напополам с пасмурным небом и низко летающими птицами. Он отказывается от всех дел, что упорно приносит Грег каждый день и уходит в свою комнату. Грег говорит, что тот не брал ни одного дела, с тех пор как Джон исчез. Доктор чувствует себя виноватым, но не понимает почему. Осознание приходит лишь позже – он пьет утренний кофе, по привычке готовит завтрак на двоих (поражаясь даже, что помнит эту привычку), а потом роняет нож для масла прямо на пол и застывает. Они были вместе, понимает Джон. Тогда, давно, когда Джон еще был другим. Здесь, на этой кухне у них был первый поцелуй и тогда тоже был завтрак и падающий нож, и тяжелое дыхание Холмса, прижимающего его к столешнице. У них были свидания. Они смеялись и говорили, а потом целовались и занимались сексом прямо на кухонном столе. Лежали и обнимались на диване, в тишине, просто наслаждаясь. А потом Джон просто исчез. Он не говорит Шерлоку, что вспомнил. Они вообще не перебросились и парой слов, с тех пор как Ватсон вернулся домой. В одну из ночей Ватсон просыпается не от кошмара, а от того что плачет. Он полузадушено всхлипывает, размазывает холодные дорожки на щеках, дышит ртом и воет. Слезы текут и текут, так, словно его полосовали ножом для мяса по лопаткам и спине, по оголенным ягодицам, в опасной близости от мошонки. Или как тогда, когда на его горло наступила нога – она была такой тяжелой, Джону так хотелось закрыть глаза и больше никогда не дышать, чтобы хоть немного уменьшить эту боль и перестать хрипеть и дергаться. Джон плачет, а утром отправляется в тюрьму. На него никто не обращает внимания, девушка за стойкой даже приветливо улыбается, когда он проходит мимо, но едва ли это флирт, доктор слишком привык видеть жалость в последнее время, чтобы принимать это на свой счет. Уже в коридоре начинается возня, когда его отказываются пропускать. «Сэр, мы понимаем, это требуется для блога о Шерлоке Холмсе, но у нас тут тюрьма, мы не можем». Джон стреляет трижды. Двум попадает в лоб, одному, что стоял сбоку - в висок. Глушитель не позволяет кому-либо услышать выстрелы, а Джон не позволяет кому-либо увидеть их, убивая еще одного полицейского впереди. Он даже не оглядывается, чтобы взглянуть есть ли за ним хвост, идет по тяжелой металлической лестнице, которая громыхает так, что еще один страж выходит проверить все ли в порядке. Джон бьет пистолетом, обхватывает его оседающее тело поперек и почти заботливо укладывает на влажный и грязный пол. Возле камеры он вздыхает свободнее. Воздух здесь пропитан пылью и спорами плесени, а Джон дышит так, как будто он где-то в Альпах и наслаждается чистейшим воздухом на Земле. Ключ с нужным номером находится быстро – у него не трясутся руки, нет ни страха, ни сожаления, лишь чудовищное спокойствие и умиротворение. Когда дверь открывается, он встает на колени и смотрит в лицо улыбающегося Джеймса.