Believer

Психолог смотрел на девушку с сочувствием и болью во взгляде. Он нервно постукивал фалангами пальцев по прочному дубу, из которого был сделан его письменный стол. Тер переносицу, поправляя очки на носу раз за разом. Стрелка часов уже давно перевалила за полночь, но ему казалось, что прошла целая вечность. Он поставил перед собой задачу - узнать, в чем корень ее страхов, узнать, что случилось в тот треклятом месте. И время... Это не столь важно. Он подался чуть ближе к столу и тяжело выдохнув, заговорил: - Тереза, прошу, скажите еще раз, что вам снилось? - Его голос был спокойным и тихим, он не отводил глаз от девушки, что наклонила голову, рассматривая свои пальцы, в крови и царапинах. Они выглядели жутко. Будто она пережила нечто, о чем не скажут в новостях, дабы не пугать народ, об этом не напишут в газете и не упомянут на радио. Она будет забыта, ее история, все о ней. И останутся лишь медицинские карты. - Он топил меня, - еле слышно, на изломе, с болью в голосе. Она не подняла головы, не посмотрела на мужчину. Она боялась. Боялась, что увидит там его лицо. Она чувствовала, будто он до сих пор дышал ее в спину. - Кто? - Они называли его «Отец».

***

«Ты слишком мала, что бы что-то решать в своей жизни. Неужели ты, было, подумала, что можешь иметь свое мнение? Глупенькая. Глупенькая, Тереза, ты еще не доросла до этого. Мне лучше знать. И, что, серьезно? Думаешь, мы должны были посоветоваться с тобой? Нет, конечно. Мы твои родители, нам лучше знать. Так-то». Нет, конечно, мой отец не говорил мне это. Он сделал это более мягче, более завуалировано, но суть. Суть была та же. Я не могу ничего решать. Поэтому сидя на заднем сидении отцовского пикапа, я время от времени бросала в его сторону обиженный взгляд. Да, я была расстроена. Хотя бы потому, что думала, будто мои родители будут считаться с моим мнение. Но нет. Видимо, я просто слишком много захотела. Как там говорят? Раскатала губу? В точку. Хотя, чего я ожидала? Мой отец никогда не был номинирован на звание «Отец года», скорее даже наоборот. Он пропал из моей жизни на долгих три года, не присылал открытки на Дни Рождения, не звонил, не изъявлял желания увидеться со мной. Абсолютное ничего. Они с матерью развелись. Надо отдать им должное без ссор и скандалов по типу «Она будет жить со мной!». Ничего такого не было. Они сделали это тихо, мирно, без шумихи. Так бывает, когда двое перестают любить друг друга и их жизненный путь в этот момент расходится. Я понимала это. И это было нормально. Наоборот я даже была рада за мать. Впервые за долгое время, она чувствовала себя свободной, и я видела это. Он оставил нам дом в Нью-Джерси, сам же перебрался в тесную квартирку в Нью-Йорке. И все бы нечего, но через три года он появился как гром среди ясного неба на пороге нашего дома. В его руках удобно разместилась бутылка, вероятно, самого дешевого шампанского и он тряс ею в воздухе, будто эта бутылка шампанского была его личным достижение. Букет красных роз в руках, не придавал его образу ничего кроме пошлости. Он еле стоял на ногах, опираясь о косяк входной двери, и пытался сфокусировать свой затуманенный алкоголем взгляд на лице моей матери. Надо сказать, у него это получилось, и вскоре он уже валялся у ее ног, просил прощения за все. А ведь было за что. За бесконечные пьянки каждую пятницу, за упреки, не раз брошенные в лицо, за извечное недовольство всем и вся. Мой отец не был святым. Но и просто хорошим человеком его тоже не назовешь. Была ли я рада, когда мать сообщила, что они вновь сойдутся? Нет. Точное и непоколебимое нет. Я была против. Сказа ли я ей об этом? Опять нет. Я не хотела показаться в ее глазах эгоисткой, которая думает только о себе. К тому же я понимала: рано или поздно я съеду, и моя мать останется одна. Они поженились. Опять. Это было тихое торжество только с самими близкими. Я и несколько маминых подружек. Которые к слову отговаривали ее от этой затеи как могли и просили не наступать нате же грабли. Она их не послушала. Моя мать упряма и наивна. Хорошо, что от нее у меня только упрямство. Машина пробивалась сквозь туман, что невесомой дымкой покрывал мокрое от недавнего дождя шоссе. Я смотрела на сливающиеся в одну сплошную зеленую полосу деревья за окном, но пришлось отвести взгляд, не хочу, чтобы меня укачало. В салоне звучала звенящая тишина. Мать, хоть и была огромным меломаном, не решилась включать музыку. Перевожу взгляд на ребенка рядом. Фредди. Он мило посапывал и полулежал- полусидел в автокресле, что ремнями крепилось к сидению. Его соска упала и сейчас лежала у его маленькой пухленькой ручки. Я почему-то вспомнила, как мы с мамой выбирали ее. Альфред был моим братом. Родным. Родители решили завести еще одного ребенка, когда сошлись. Подумали, это укрепит их союз. С той же целью они решили переехать. - Как хоть называется тот город? - Спрашиваю полушепотом, дабы не разбудит брата. - Орора, но мы не в сам город едем. Мы будем жить в пригороде. Там пару десятков домов и все это возле леса. Представь, какой там чистый воздух? - Отец улыбался, но у меня факт нашего переезда не вызывал нечего кроме тошноты. - Представляю, - процеживаю сквозь зубы с сарказмом, хлопая ладонью по худой коленке. Видимо отец это замечает и его улыбка меркнет. - Шон, долго нам еще ехать, мне нужно отправить статью редактору до восьми? - мама как всегда не дает разгореться ссоре и переводит тему. Хотя, для такой карьеристки как она это действительно очень важно. - Еще минут тридцать, - отец не отрывает глаз от дороги, крепко сжимая руль в руках. - Черт! - вскрикивает, когда экран GPS-навигатора выключается, а голос сообщает, что «связь потеряна». - Что случилось? - Тут же включается мать, с тревогой начиная нажимать на все возможные кнопочки. Думаю, больше она переживает не через риск заблудиться и застрять в глуши, а из-за того, что ее редактор может не увидеть статьи сегодня. - GPS накрылся, - на выдохе, - понятия не имею, как нам теперь добраться. Может здесь какая-то заправка или типа того, что бы мы могли спросить, как проехать? Черт. Меньше всего мне сейчас хотелось застрять последи пустынного шоссе, да еще и со своими родителями. Просто блеск. Машина тормозит у заправки, слабо освещенной одиноким фонарем. - Тесса, пойдем со мной, - говорит отец, выходя из машины и не обращая внимания на брошенное матерью «лучше я». Я мешкаю пару секунд, но потом все же покидаю салон машины, выходя на морозную свежесть улицы. Отец уже ушел достаточно далеко и мне приходится ускорить шаг, что бы его догнать. - Ты не рада тому, что мы с твоей матерью вновь сошлись? - он резко разворачивается, сводит брови к переносице и гулко сглатывает, когда я открываю рот чтобы ответить. - Я... - не нахожу что сказать и лишь растираю руками плечи, чтобы согреться. Я так часто отвечала себе на этот вопрос. В моей голове это была целая тирада и сейчас я с ужасом понимаю, что мне нечего сказать. Я не когда не думала, что он спросит это вот так. Так открыто, словно интересуется, что я ела на завтраки или какую погоду передают на завтра. Будто это нормальный и повседневный вопрос. - Я изменился. Я сделаю все для тебя Сары и Фредди. Я люблю вас - он улыбается мне и касается пальцами моей ладони, сжимая. - Там, куда мы едем, все будет по- другому, по-новому. Я обещаю. Ты веришь мне? Я верю? Я так хотела бы но... Я давно разучилась верить людям, еще с тех пор, как Шон бросил нас. Я заставляю себя растянуть бледные губы в слабой улыбке, хоть она и дается мне с трудом. Он не ждет ответа, разворачивается, чтобы пойти к магазинчику, что не редкость на заправках. Скорее наоборот. - Папа, - осознание того как странно произносить это «папа» накрывает меня с головой. Я так давно не говорила этого, - я верю тебе - лгу. Сама прекрасно это понимаю, но от улыбки, что в тот же миг расцветает на лице Шона, у меня на душе становится тепло. Это странное чувство растекается по телу, даря диковинные ощущения. - Спасибо. Этот магазинчик не чем не отличался от сотни таких же, разбросанных по стране. Все те же узенькие стеллажи, нагруженные всем, начиная едой и заканчивая одеждой. Кто знает, что тебе может понадобиться в дороге? Я иду точно за отцом, направляясь к кассе, за которой сидит пожилой мужчина, со щетиной и глазами, которым было странно тяжело сфокусироваться на нас, хоть он и не выглядел пьяным. - Здравствуйте, сэр, - начинает отец, я лишь с опаской выглядываю из-за его спины. Это тип действительно жуткий, - наш навигатор сломался, и мы боимся заплутать на дороге, вы можете подсказать, как проехать в Орору? - Орору? Я наверняка смогу помочь вам, но вы же сами понимаете... - его голос был хриплым, и складывалось ощущение, будто чтобы что-то сказать он прилагает максимум сил голосовых связок. Я щурюсь, делая шаг назад, когда старик переводит на меня заинтересованный взгляд с головы до ног, осматривая. Что за черт? - Да, конечно, - отец не замечает этого взгляда, когда лезет рукой в карман джинс, ища бумажник. Этого стоило ожидать, кто сейчас сделает хоть что-то за бесплатно? Старик кашляет, и закрывает рот ладонь, чуть не сгибаясь от давящего кашля. Он не отпускает его, когда на пол летит календарь, который он случайно задевает рукой. Я нагибаюсь, поднимая его пока Шон аккуратно кладет на прилавок пятидесятидолларовую купюру. Дата. На календаре была старая дата. Октябрь 1971 года. - Я возьму, - старичок резким движение вырывает из моей руки календарь, пряча его куда-то под прилавок, как и деньги. Я переглядываюсь с отцом, а вся странность этой ситуации отдается легких дрожанием моих пальцев. - Купи что-нибудь поесть, - слушаюсь, отходя вглубь магазина и осматривая пыльные полки. Здесь убирали хоть когда-нибудь? Сильно сомневаюсь, что здесь вообще бывают покупатели. Замечаю пачку чипсов и понимаю, что не видела таких еще с детства. Переворачиваю пачку, чтобы посмотреть на дату изготовления. 13. 10. 1971 Чувствую, как табун мурашек проходится по коже спины. Беру первые попавшееся на глаза сухие завтраки. 22. 10. 1971 Я в панике перебираю все продукты на полках, но на всех одна год изготовления с разницей в несколько дней. Я тру глаза вспотевшей ладонью в надежде, что это только игры моего воспалённого мозга. Галлюцинации или еще что. Такой же бывает да? Переходный возраст, стресс? Это наверняка можно объяснить. Наверняка... Я резко оборачиваюсь и врезаюсь плечо в отца. Он смотрит на меня с тревогой и безмолвным вопросом во взгляде. Я же понимаю, что не могу выдавить из себя ни звука. Лишь протягиваю ему пачку чипсов, указывая на дату изготовления. - Свежие. Возьмем две, я тоже хочу, - улыбается, разворачиваясь к кассе, а у меня челюсть, кажется, падает до пола. Свежие? Я беру точно такую же пачку и подношу к глазам, дабы не ошибиться на этот раз. Кажется, сердце пропускает один удар, а воздух застревает в легких. 12. 10. 2017 Но я же видела. - Тесса, пошла в машину, - слышу голос отца, он уже у выхода. Я быстрым шагом направляюсь к двери, чувствуя, как глаза старика норовят проделать дыру в моей спине. Подальше отсюда. Подальше от этого места. Я видела дату. И это был октябрь, но 1971 года. Я знаю что видела.

***

Я чувствую себя абсолютно потерянной, садясь на заднее сидение пикапа. - Ну, что мы можем ехать, - спрашивает мать, с особой нервозностью постукивая пальцами, по собственным коленям. - Да, но нам пришлось выложить пятьдесят баксов этому старичку, - Шон аккуратно складывает купленное на заднее сидение, возле Фредди. Машина трогается, и заправка вместе с чертовым магазин пропадают из виду. Я знаю, что видела. Неужели я свихнулась? Что дальше? Призраки, черти, полтергейсты? Подчеркните нужное, пожалуйста. Я закрываю глаза в надежде на то, что это поможет мне. Отдых. И сейчас я думаю...Сейчас, закрывая глаза и чувствуя, как каждая мышца в моем теле расслабляется, я думаю… Может мне просто показалось? Скорее всего.

***

Он медленно продвигался к выходу, волоча за собой больную ногу. Кашлял, вытирая кровь с ладони о темную штанину. Поворот ключа в замочной скважине и вот дверь закрыта. Он смотрел в след уезжающему пикапу затуманенными глазами. - Они и не знают, что их ждет, - шепот в пустоту. Он проводит рукой по сухим, попрысканным губам. Эта девушка... Она была так похожа на нее. Изабелла. Бедная Изабелла. Что он сделал с ней? Из глаз старика полились слезы. Горячая горькая обида солеными капельками стекала по сухой и впалой коже его щек. Он медленно, настолько насколько позволяла больная нога, вернулся к кассе и достал из-под старого прилавка фотографию. На ней группа людей искренне улыбались, приобнимая друг друга за плечи. Они были такие счастливые, такие настоящие. Старик сел на пошатывающийся табурет и закрыл лицо ладонями. Он навечно обречен, сидеть в этом магазине. Навечно обречен помнить. А рядом стоял календарь за 1971 год.

***

Я проспала всю дальнейшую поездку. Шея жутко затекла, и мне пришлось размять ее, чтобы привести себя в норму. Машина остановилась у двухэтажного дома, но фары отец не спешил выключать, так как на дворе было уже темно. - Вот мы и дома, - сказал с придыханием в голосе, покидая машину. Похоже, он действительно хочет, чтобы у нас все наладилось. Начать все с чистого листа, да? Мать тоже вышла, хлопнув дверцей, и обошла машину, чтобы открыть дверь заднего сидения и взять на руки Фредди, что уже не спал, играясь собственной соской. Я сонно потираю глазницы, и сказать по правде не горю желанием выходить из машины. Мне почему-то было холодно даже здесь, в салоне з исправно работающей печкой и подогревом сидения. Я обняла себя руками, выходя из машины. Осенний холод ударил в лицо, пробираясь под ткань тонкого, безразмерного свитера и я поежилась от холода. Сделала несколько неуверенных шагов к матери, что держала на руках Альфреда и окинула взглядом район, в котором оказалась. Здесь было не больше двадцати домов, что ровным радом стояли вдоль дороги. Свет горел только в нескольких. Готова поклясться, что здесь живут одни старики, что их собственные дети сбагрили дожидаться смерти в одиночестве и пожалели денег на Дом престарелых. - Прошу, - отец, наконец, открыл дверь и, сделав перед матерью реверанс, пропустил ее и Фредди в дом первыми. Я же поняла, что мои ноги будто вросли в пол, не давая сделать ни шагу. - Тереза, ты идешь? - он как-то нервно крутил ключи в руках, не смотрел мне в глаза, разглядывая свои руки. - Д-да, - я начала заикаться от холода, - конечно, - шаг вперед. Я практически вбежала в дом, выдыхая. Коридор тонул от в сваленных в нем картонных коробок. Большие и маленькие они стояли по углам друг на друге с разными надписями. Начиная «кухонная утварь» и заканчивая «книги». Грузчики отвезли все на день раньше и видимо не очень заморачивались с расстановкой. Слышу, как дверь за мной закрывается и замок щелкает. Мать уже вовсю изучает жилище вмести с Фредди. Она показывает ему огромный камин в гостиной, по слогам проговаривая «ка-мин». Хочет, чтобы он научился говорить как можно раньше, я же понимаю, что она опять начинает гоняться за совершенством. Вспоминаю, как в детстве она записала меня на все возможные кружки и секции. Я ничего не успевала, оценки в школе понизились и вскоре она сдалась. Я же начала ненавидеть рисование, скрипку и еще туеву хучу музыкальных инструментов и видов единоборств. - Твоя комната наверху, последняя дверь с лева, - отец поглаживает меня по спине, растягивая губы в улыбке. - Надеюсь, она не розовая, - поднимаю руку со скрещенными указательным и средним пальцем, вызывая у отца смех, и поднимаюсь по лестнице. Первое, что приходит в голову, это осознание того, насколько здесь темно. Я не стала искать включатель, думая что выросла с того возраста когда меня можно было напугать темнотой. Но видимо я ошиблась. Темнота просачивалась сквозь щели в окнах и зазоры между дверью и полом. Будто окутывала с ног до головы, заставляя оборачиваться и прислушиваться к малейшим шорохам и скрипам половиц под ногами. Она была словно живой. Дышать стало намного сложнее. Казалось, выдохни я и изо рта повалят клубы пара. Тьма поглощала весь кислород, заставляя меня ускорить шаг, чтобы поскорей добраться до комнаты. Знаете, то неприятное чувство, когда тебе кажется, будто кто-то смотрит на тебя? Почувствовав это, я обернулась, но никого не увидела. Только темноту. Поворачиваю круглую дверную ручку и захожу внутрь, тут же закрывая за собой дверь. Рукой вожу по стене в поисках включателя. Свет рассеивается по комнате, даря мне успокоение. Еще никогда я не ощущала такой радости просто от загоревшейся лампочки. Облегченно выдыхаю. Она не розовая. Бросаю смешок, не понимая как после сегодняшнего я еще могу шутить, пусть, и у себя в голове. Прохожу по комнате, оценивая в ней все. Встроенный в стену шкаф и пыльный комод, большой подоконник с не менее большим окном и широкую двуспальную кровать. Вид аккуратно сложенных подушек заставляет меня вспомнить о сне и усталости. Все же затея спать в машине была не из лучших. Подхожу к окну и усаживаюсь на широкий подоконник. Отсюда открывается вид на дом через дорогу. Замечаю, что занавески на окне, что находится на одном уровне с моим, не задернуты, и я могу видеть все, что происходит в комнате. Взгляд цепляет парня. Он сидит на кровати с гитарой. Удивляюсь тому, как умело и расслаблено он перебирает и прижимает пальцами струны. Я ведь тоже хотела научиться играть когда-то. Тогда, когда от упоминание, о гитаре меня не тошнило. Кажется, я увлеклась, ведь когда парень в следующую секунду резко поднимает голову и замечает меня, я не сразу прихожу в себя. Сижу на подоконнике еще несколько секунд, а в голове ноль мыслей. Будто всех их унесло одним резким порывом ветра. Но потом приходит осознание. Оно тяжелым камнем валится на плечи, заставляя меня тут же подскочить, словно от удара тока, я быстро встаю на ноги и задергиваю занавески на окне. Стою так еще несколько секунд. Дура. Боже, Тереза, какая же ты дура. Сейчас мне остается только надеется на одно: я никогда больше не столкнусь с этим парнем, иначе просто сойду с ума от неловкости и стыда, что уже сейчас заставляет щеки покрыться пунцовой краской.