Забытые акации

Эрика дохлой собакой на обочине; фиолетовый закат не под стать пьесе - кривые линии по коже над рёбрами, залежи серой стали в беспросветных тёмных зрачках, грубый оскал по линии рваных швов; волчий вой ночной серенадой в никуда - или недолюбленная в крайней степени, или просто обречённая. Дерек острым оскалом по периметру сентиментально-нервных взглядов - острота локтей Брейден, оливковый цвет кожи, рука к щеке; сказочность липовая, чужая, в лёгких осевшим пеплом и безнадёжным кашлем. Эрика глупая-глупая; жмётся к чужому боку, ногтями в чужую спину до смерти - плати по долгам, отдай необходимую сказку. Рейес помнит (выжженными фотографиями с бледно-болезненной, серой, гордо запрятанной ненавистью) - боль и только, а потом колючая щетина к коже, чужие пальцы по коленям и слепые обещания для обреченных; про выжженное на рёбрах имя хочется не вспоминать. Лейхи скулит рядом, подбирает остатки гордости, прижимаясь к ней, словно умирающий; у Эрики выжженные лёгкие никотиновыми днями вечности, скупая жалость на дне тлеющей души и алые улыбки за бесплатно (разодранные рёбра не залечишь ни за какие монеты). Дерек близкий, дышит в спину, хватает на себя и и губами куда-то в волосы; боль вредная, больная, изнутри ярким пламенем, до смерти - ненужная и жалкая, бросай с сантиментами - реальность режет безжалостно. Она ловит нечаянно; в грязной темноте коридоров с ничтожным расстоянием горькое счастье практически реальное. Эрика помнит; ничего не было, совсем не было - губы в волосы и теплота ладоней на коленях лживая - бесплатная акция для отречённых. Метку напополам режет, отчаянно; первая буква чужого имени рядом с сердцем высечена - чёртово проклятье не выжигается. Люди улыбаются, жмурят глаза от слепящего счастья, словно щенки из счастливой рекламы, светятся; метки блистательно-красивые горят на чужих шея-локтях-ключицах - Эрика больная совсем, по первому замыслу лишняя - кривые линии метки кислотные. Лейхи бледный, измученный, носом в шарф утыкается, к ней руками тянется - я весь несчастный, ты всеми брошенная и никому нахер ненужная, сделай что-нибудь; Эрика болью на периферии сознания, больными воспоминаниями, всполохами алого по памяти - чужое имя жжётся, но никак не выгорит. Дерек счастливым совсем кажется, немеченый; соулмейты - избранные, но ей бы обыденной и типичной, а не больной и фанатичной с треклятым “Дерек” на языке в третий раз по расписанию (после двух внеплановых). Волк грубый, неотёсанный, смотрит мимо и скалится; он дикий и одинокий, никому необещанный и отчаянно несчастный за гордой видимостью идеальной холодности - Эрика не слепая, видит, только ревность в горле пересыхает, тянет силы и улыбается - у него в сердце Дженни, а под рукой Брейден, где же ты потерялась, жалкая. Эрика до стертых со временем шрамов, до бесцветных отпечатков боли улыбается; “рядом” глупое и бессмысленное - его не хватает на жалкий небезразличный взгляд, глупого счастья не видеть ей ни в одной из его реальностей. Дерек на тренировках практически настоящий - выламывает руки болезненно, шипит ей в ухо слишком близко, и Эрика была бы счастлива, если бы помнила. Счастье глупое, сладкое, несуществующее; эпилепсия криво посылала улыбки и поздравления - Эрика сгибалась пополам и просила помощи. Дерек чужой, холодный, бессмысленный во всех романтических историях с ней - им не быть, ни кем и не чем, им не существовать вместе. Рейес знает; больная она, неправильная, сердце драное и руки в кровь - ты нужный-необходимый, ты чужой Дерек, проваливай. И Эрике не больно, не страшно говорить “нет”, потому что ложь липкая, отпечатками следом - я ведь соулмейт (слово лживое сладкое, сахаром на языке) треклятый, я чувствую. Он не улыбается, пытается спасти её лживыми обещаниями, не стоящими и доллара (не хватит на очередную алую по губам, чтобы скрыть отчаяние). Закат глупый, фиолетовый, всему миру улыбается; золотые пряди на солнце жидким золотом. Дерек не смотрит почти, лишь пальцами за неё цепляется - руки в крови (мне бы до сердца, до сердца, Хейл, дорваться, и вырвать, рёбра расцарапать, чтобы тебя не знать), глаза мёртвые, бледные. Айзек скулит под чужими окнами от отчаяния, у Дерека на душе сырая грязная осень - как ты сдохнуть умудрилась без меня, безнадёжная. У Эрики холодное тело и вечный холод, через несколько месяцев только ветер будет тревожить её безымянную плиту могилы, и высохшие забытые акации будут неловко подставлять себя к ветру, дёргаясь не в такт, но хмурый волк запомнит; выжженное имя на чужой коже горит в памяти.