Короткометражки (серия драбблов)

— Что? — поперхнулся он. Дикс в зеркале откусил от бургера и небрежно качнул головой с видом, который можно было трактовать однозначно: ты же слышал. Мэнни стиснул зубы. Он действительно слышал. И лучше бы оглох, потому что в таком случае спокойно обернул бы сейчас вокруг шеи шарф, захлопнул бы за собой дверь, сбежал несколько ступеней по лестнице и, оказавшись на улице, с легким сердцем зашагал бы к станции, предвкушая приятную перспективу свободного вечера, а не застыл соляным столбом перед зеркалом, медленно покрываясь нервными пятнами. — Я, между прочим, на десять лет тебя старше, — наконец выдавил он первое, что пришло ему в голову. Первое, что приходило ему в голову, всегда было тупо. А ведь у него впереди мог бы быть уик-энд без мучительных рефлексий и разъедающего чувства стыда. Мэнни никогда не умел парировать издевки, реагировать на обидные шутки правильно, и сейчас словно снова оказался в раздевалке школьного спортзала: беззащитный и жалкий. Дикс едва заметно приподнял бровь. — Это должно мешать мне считать тебя хорошеньким? — спросил он. От повтора оскорбительного слова кровь опять вспыхнула и жаркой волной опалила скулы. Диксон перестал жевать и с насмешливым интересом уставился на него, видимо, забавляясь его глупой растерянностью. — Это должно мешать тебе разговаривать со мной так, — подобравшись, как можно тверже сказал Мэнни. Он давно вырос. Он больше не был пухлым подростком в школьной раздевалке и не должен был себя им ощущать. Он теперь взрослый человек с чувством собственного достоинства, никак и ни в чем не зависящий от сомнительного вида личностей, которым сдает ключи и рабочее место. — А-а, — неопределенно протянул Дикс. Не отводя взгляда от Мэнни в зеркале, он впился белыми зубами в бургер и снова принялся жевать. Мэнни поправил шарф, застегнул последнюю пуговицу пальто, пошарил в карманах, чувствуя необходимость что-то сказать: то ли сгладить резкость, то ли закрепить успех. Последнее слово — последнее значимое слово — осталось за ним. В конце концов это можно было считать победой. Мэнни был не уверен. Но, наверно, можно. — Не забудь про сигнализацию, — нашелся наконец он. — Угу, — с набитым ртом кивнул Диксон. На этом можно было и закончить, но Мэнни зачем-то продолжал: — И накинь на дверь крюк. Вместо ответа Дикс отсалютовал ему двумя пальцами. В глазах его Мэнни чудились искры едва сдерживаемого смеха. Мэнни расстегнул последнюю пуговицу и проверил карманы еще раз, оттягивая время, чтобы его отступление не выглядело позорным бегством. Коря и проклиная потом себя за каждое сказанное слово, за каждый нелепый жест и особенно — за злополучную пуговицу — всю дорогу до станции и все время в пути, он сгрыз заусенцы и ногти до мяса, даже не насладился любимым отрезком кольцевой от Ориентал-парка до Зонтичной аллеи и едва не пропустил свою остановку. Долгожданный вечер перед выходными пошел насмарку. Ничто не радовало, ничто не могло его утешить. Бекон и лазанью, заказанные в "Золотом Орионе", без потерь могла заменить привычная паста из контейнера или даже резаная бумага — вновь и вновь возвращаемый жестокой памятью к разговору в конторе, Мэнни не чувствовал вкуса блюд. Чем он выдал себя? Где налажал? Что такого сделал, что Диксон чувствовал себя вправе над ним потешаться? Слишком откровенно смотрел? Или наоборот — прятал глаза, смущаясь? Так явно блеял и терялся в его присутствии? На секунду Мэнни показалось, что он мог не очистить историю браузера, и холодным потом пробило от затылка до кончиков пальцев. Он вытер влажные ладони о штаны. Отпустило, только когда он вспомнил, что ничего сомнительного на работе не искал и ни разу — ни одного! — не заходил в чаты. Впрочем, с ними и так стоило завязывать. Мэнни мысленно похоронил еще утром гревшие душу планы на вечер и поднялся из-за стола. Оставалось принять душ и лечь в тщетной надежде забыться здоровым сном. В ванне он дернулся от собственного отражения — пожалуй, после сегодняшнего происшествия зеркала начнут терзать его не только унынием от того, что он там видит. Мэнни включил световую окантовку, оставшуюся от прежней владелицы, и вдруг отчетливо осознал, что его так задело в проходной шутке Диксона. Слово — вот что отравило Мэнни душу. Оно было ужасным — слащавым, приторно-женским и чужеродным: его произносили бабушки о младенцах в коляске, девчонки из младших классов — о мягких игрушках, котятах или щенках, пустоголовые модницы — о платьицах, туфлях и прочих безделушках. И никогда — никогда! — его не произносили при нем мужчины. И уж конечно, они не произносили его в адрес других мужчин. Сказанное в его, Мэнни, адрес, слово разъедало изнутри и не давало отступить стыду. Сзади, за освещенной ванной, в темном коридоре снова мелькнул знакомый силуэт: за спиной Мэнни в кресле, закинув ногу на подлокотник, развалился Диксон. Смуглый в середине зимы, легкий и жилистый без единой тренировки — в этом Мэнни отчего-то был железно уверен, он словно весь состоял из пружин и шарниров, идеально подогнанных друг к другу и без сбоев функционирующих в едином слаженном механизме. Сдув вороную прядь с лица, Дикс потянулся к пакету из "Мака", слегка примял хлеб пальцами, открыл рот... Все, что делал Дикс, было эстетично, — даже поедание фастфуда, от одного запаха которого Мэнни тошнило, в его исполнении смотрелось неплохо. Диксон поднял на него взгляд и вдруг отвел руку с бургером в сторону. Захлопнул рот. С оценивающим видом откинулся к спинке. Мэнни поспешно отвернулся, вытащил из стаканчика щетку, выдавил пасту, заставил себя поднять голову и сосредоточиться на собственном отражении. Из зазеркалья на него смотрел некто неопределенного возраста без особых примет: круглое лицо с размытыми чертами, светлые волосы, белесые ресницы, мягкий рот — случись ему совершить преступление в слепом переулке, ни один свидетель не составил бы его описание, а если б и составил, то по нему никто бы Мэнни не поймал: таких, как он, тысячи тысяч. Серые глаза, гладко выбритые щеки, небольшой, но бесформенный нос — Мэнни вгляделся в надежде увидеть хоть что-то, заслуживающее внимания, что-то особенное, что выделило бы его в толпе, привлекло бы взгляд, но ничего — ровным счетом ничего — не мог обнаружить. — А ты хорошенький, — без насмешки в голосе сказал Диксон за его плечом так, как если бы говорил о погоде. Мэнни моргнул. Темные и теплые, маслиновые глаза воображаемого Диксона смотрели на него открыто и весело. Колени дрогнули слабостью. "Да пошел ты", подумал Мэнни. Вот, что надо было сказать. "Да пошел ты" — и всего-то. — Да пошел ты, — сказал он вслух. Диксон белозубо фыркнул, разинул пасть и, затолкав в него значительную часть бургера, откусил и начал с аппетитом пережевывать вредоносную дрянь — но все, что он делал, было красиво, даже это. Мэнни стряхнул наваждение и принялся так усердно чистить зубы, словно это у него во рту остался привкус луковой эссенции и дешевого фарша. Чуть позже, вылезая из душа, он мельком посмотрел в зеркало и запнулся: игра светотени странно искажала черты, придавая им незнакомую острую характерность, почти притягательность. "А ты хорошенький", голосом Диксона повторило искушение. Шальной, пьяный огонь молнией скользнул в глазах. Что-то липкое и сладкое, как кленовый сироп, горячо растекалось в груди.