Аромантик

В жизни каждого мужчины появляется Анна, Мария и Магдалина. Анной для меня был образ матери, который я не хотел разрушать реальными фактами. Непорочной девой Марией – Нина, такая милая в своем ребячестве и непоследовательной доброте. И вскоре ко мне пришла моя Магдалина… Грешница не по своей воле, тащившая на своих плечах семерых бесов, она так неожиданно ворвалась в мою жизнь. Алекс. Для девушки, пережившей столько, она еще хорошо держалась. Пускай у нее напрочь отбило память, и ее мучила невыносимая паранойя, я жалел ее. Как же я ошибался, когда считал, что жалость никогда не станет подобной любви… Я обнимал Алекс и не чувствовал отвращения. Это было чем-то вроде дурачества, показушного веселья для унылого старика Чада. Но по сравнению со всеми клиентками, Алекс не была мне мерзкой. В ней было что-то особенное, даже не во внешности (хотя ее огромную грудь я рассмотрел еще раньше), даже не в ее трагичной истории. Ее разрушенная, подавленная личность. Она была прекрасна. Раньше меня удивляло, как нынешняя японская философия потребителей «чем старое чинить, лучше новое купить» сочетается со старой эстетикой, когда сеть трещинок на дорогом фарфоре или царапины на стекле возводили в ранг удивительного и необычайно красивого. И только Алекс показала, как может разбитое вдребезги быть идеальным. Она не боялась, когда я обнял ее. Не закатывала истерики, когда я вульгарно жался к ней во сне (правда, теперь она спит на моей кровати и вообще меня выжили из собственной комнаты). Алекс иногда приводила меня в состояние легкого восхищенного возбуждения. Ничего пошлого и грубого. Казалось, что я вновь обретаю ту детскую способность любить без тайного умысла. За это время наша с Ником половая жизнь испортилась. Те нечастые холодные ночи вдвоем сократились, пока не исчезли совсем. Алекс не должна была знать о наших отношениях. Меня мучили кошмары. Гипермнезия подразумевает частые головные боли и проблемы со сном, и я почти смирился за столько-то лет. И все же лицо разъяренного отца и угрожающий звон бутылочного стекла приводил меня в состояние того первобытного страха боли. Меня было не убедить, что отец мертв. Будучи подростком, я просил Ника пересказать события роковой ночи в поместье со всеми подробностями. И пока он мерно разгибал ладони и локти в заученных жестах, как в танце, повторяющемся из раза в раз, мои натянутые да предела нервы постепенно успокаивались. Алекс нашла более удобное решение. Она обняла меня, как только я проснулся. Я не замечал, как ее пышная грудь прижимается ко мне, как черные волосы касаются моих плеч. Только пульсирующее гипнотическое тепло, расслабляющее, успокаивающее. Так хорошо я не чувствовал себя даже в раннем детстве. Материнская ласка обошла меня стороной, и, будто в насмешку, судьба решила подарить мне эту короткую минуту искренних чистых объятий. И я не хотел запоминать этот момент как математическую формулу, как картину. Хотел до последнего вспоминать только эти отрывочные ощущения пульсации сердца и ослепляющей доброты. – Мне тоже часто снились кошмары… Одних этих слов Алекс было достаточно. И, конечно, я не мог забыть этого… Когда Ник оставил нас одних, мы сидели и учили язык жестов. Алекс была вполне прилежной ученицей, но я видел, как тяжело ей было запоминать. Проблемы были и с четкостью, она все время торопилась и смазывала жесты. Но Алекс старалась. Только для того, чтобы Нику было удобнее ее понимать, она так сильно напрягалась. – Ты не до конца выпрямляешь ладонь. И отсчитывай ровно секунду для того, чтобы продолжить жест. Три – для того, чтобы сказать новое слово. Иначе получится бессмысленное хлопанье руками, – поправил ее я, осторожно взяв ее за руку. –Я постараюсь, Воррик… – Давай потом. У нас будет мало времени поговорить без этого ушлепка Ника. Я стал искать закладку для книги, но на столе ничего не оказалось, а отдавать Алекс номера своих клиенток я не хотел (пускай и помнил их все). Пришлось открыть выдвижной шкафчик. Там одиноко лежало пресс-папье «Пьета». В свое время я забрал его из поместья, и во время переноски Христос потерял левую ногу, а Мария осталась без руки. Эта маленькая, потрескавшаяся фигурка из белой глины была дорога мне, как память о счастливых днях с Ником. Когда я читал ему об искусстве, она служила нам и наглядным примером круглой скульптуры малых форм, и универсальной закладкой. Я поставил «Пьету» на раскрытую книгу жестов. – Для жалкой статуэтки она вполне неплохо сделана. Но текстуру ткани куда легче передать в чем-то мягком, нежели в мраморе, как это сделал мастер оригинальной работы… – Микеланджело, верно? – Алекс осторожно коснулась ленты на груди Мадонны, где проходила трещина от старого скола. – Верно. Я думал, что ты не знаешь. – У Барри была такая же в кабинете… Я заметил, как меняется ее лицо. Из смуглого оно как-то неестественно побледнело, будто белый цвет статуэтки впитался под кожу. Я мог только посочувствовать. Осторожно и нежно, будто боясь сломать ее тело из обожженной глины, я прижал Алекс к себе. Она не сопротивлялась, только громко испуганно вздохнула. – Все-таки, мы говорим о Микеланджело, а не о нем. Только не переводи тему так резко. Это дурной тон… Алекс попыталась улыбнуться мне. Искаженная недавним истеричным страхом несимметричная улыбка, как у инсультного человека. И все же, она была сильной. Алекс никогда не говорила в открытую, что ей страшно. Даже когда она принимала меня за своего жестокого клиента, она делала то, что считала своей работой. Если бы я тогда не остановил ее… Только тогда я понимал, что нашел настоящую любовь. Я никогда бы не смог спать с Алекс, я не хотел снова сделать ей больно. Возможно, я любил ее, только потому что она асексуальна. – Не знаю, веришь ли ты в бога, Алекс. А ведь это мне бы хотелось узнать больше всего. – Верю. В конце концов, он существует только благодаря вере. Дикой и естественной, необузданной, которая описана только в Ветхом завете, – Алекс прикрыла глаза, медленно успокаиваясь. – Тогда почему же он создал нас такими беспринципными уродами? – Родители воспитывают своих детей как могут. Но когда дети уходят от них, становясь взрослыми, они больше не часть семьи. Получается… нынешние люди создали сами себя. Я тряхнул головой, чтобы не думать о плохом. Рядом со мной была Алекс, а я был рядом с ней. Слишком ироничная встреча двух проституток. Но судьба привыкла видеть меня в обличии шута с огромной синей слезой под слепым глазом. Я, Алекс… Мы уже не отдавали себе отчета, сколько времени прошло с того момента, как мы обнялись. Время просто потеряло смысл. А ведь до этого момента время было самым надежным способом ориентации в пространстве. Разлинованное по минутам прошлое. Рецепт быстрого карри за двадцать минут, которому меня научила Вероника. Круглосуточный магазин со своим загадочным расписанием обедов и учетов, где я покупаю сигареты. Шутки моих клиенток про эрекцию, которая длится полдня. И в одно мгновение это все стало бессмысленным. Вся моя жизнь… – Прошу, расскажи мне об отце Христа, – тихо прошептал я, боясь возвратить привычный ход времени. – Бог знал, что приносит своего сына в жертву. Он так же знал, что все человечество погибнет от его гнева. Просто… Просто бог завидует нам. Мы же смертны. Мы материальны, в отличие от него. Мы слабые. Только подумай, как одиноко богу на небесах, даже в окружении праведников. Ведь никто не в силах понять его замысел, да и стоит пытаться? Все равно, никто не захочет говорить с самым величественным существом во вселенной. – Мне кажется, что я очень похож на твоего бога, Алекс. Она приподняла повязку на глазу и коснулась губами моего века. Когда-то так делала Лида, одна из моих приятных клиенток. Но теперь в этом поцелуе было куда больше теплоты. Асексуальной любви… – А теперь не похож? – Кажется, да, Алекс. Я куда слабее бога и куда счастливее…