sorry for misbehaving

Нелегко быть молодым писателем — и Ёнхо сам в этом успел убедиться за несколько лет, столкнувшись с непризнанностью, критикой, на его взгляд совершенно не обоснованной и ничем не подкрепленной, насмешками друзей, хихикающих над его творческим псевдонимом (господи, Джонни, серьезно?), и, собственно, главным капканом — засасывающим в пустоту кризисом, плавно перетекающим в долгосрочный застой. Писательство не было для него тем, что его кормит, и, наверное, поэтому Ёнхо и корил себя за лень и несобранность, за те кляксы бруснично-блестящих чернил на шершавых мятых листах, за то, что к печатной машинке он не притрагивался уже несколько месяцев, потому что смысла не видел, ведь ни слова, ни буквы выжать он из себя, как ни старался, не мог. ~       — У тебя же есть деньги. Поезжай куда-нибудь, — очень легко советует ему Тэен, лучший друг и, по совместительству, главный критик всей писанины, когда-либо вышедшей из-под пера Ёнхо.       — Думаешь, это поможет?       — Либо завязывай, — он затягивается сигаретой и выпускает клубы дыма в воздух, и без того дымный до состояния туманного омута. — Ну правда, почему бы тебе даже сюда не устроиться официантом? Если тебе так скучно ...       Ёнхо оскорбляется, мрачнеет и слегка ударяет Тэена тыльной стороной ладони по затылку.       — Может, мне тогда пойти подметать улицы?       — Любишь же ты утрировать, — хнычет Тэен, делая маленький глоток глинтвейна, — правда, почему бы тебе не поехать, например, куда-нибудь в пригород, снять там дом со скрипучими дверьми и закрутить роман с молоденьк...       — Я сам еще не старик, знаешь ли. Мы с тобой ровесники, чтобы ты не забывал.       — Но ведь ты любишь, когда тебя зовут папочкой, так ведь?       Приглушенный смех Тэена растворяется в звоне бокалов, шуме голосов и шуршании упаковок от сигарет, заполняющих помещение. Ёнхо тянется к мраморной пепельнице и тычет сигарой в ее угол, чуть оббитый:       — А не захочешь поехать со мной?       — С тобой? Ты серьезно?       Тэен смеется, едва ли не хватаясь за живот и глядя на Ёнхо с каким-то сочувствием.       — Думаю, это не такая уж плохая идея.       — Я не имел в виду нас, когда предлагал. Это было только для тебя.       — Я тоже не имел в виду нас, — делает смысловой акцент на местоимении Ёнхо, повышая голос, — я спрашивал, не захочешь ли ты вдруг составить мне компанию?       — Прости, но нет.       — Почему?       Тэену отвечать не хочется, но он понимает, что, видимо, придется. Он просит бармена принести еще, чтобы хоть как-то оттянуть паузу еще на несколько минут. Ёнхо, по правде, догадывается, почему; ему хочется, чтобы Тэен сам ему обо всем рассказал, и поэтому единственной дорожкой, ведущей к ответу, кажется провокация. На радость Тэену возникает еще одна преграда — к плечу Ёнхо прикасается какая-то девушка, а затем шепчет что-то на ухо губами, накрашенными ярко-флуоресцентной помадой, чуть выходящей за границы контуров рта. Тэен не слышит, конечно же, о чем она говорит, но догадывается; Ёнхо даже не моргает и держится слишком хладнокровно. Девушка, заправляя за ухо постоянно выпадающую молочную выкрашенную прядь, проводит подушечками пальцев по шее Ёнхо, а затем сует ему в карман бумажку; уже отойдя от их столика она прозрачными глазами смотрит на Тэена, криво улыбающегося ей в след и переводящего взгляд на Ёнхо. Он, наверное, раз десять постирает брюки с этой бумажкой, вульгарно выпачканной губной помадой и впитавшей в себя запах острого женского парфюма.       — Весело, да? — переводит тему Тэен.       — Я задал вопрос.       — Мне и здесь хорошо. Я не хочу никуда уезжать. И у меня, в отличие от тебя, нет никаких кризисов.       — Да ты за всю свою жизнь и строчки не написал, — фыркает Ёнхо и отбрасывает сигарету.       — Не говори о том, о чем не знаешь.       Ёнхо не совсем это хотел услышать от Тэена, но ему, в общем-то, все равно, что у того происходит в жизни; и как бы Тэен ни пытался спрятать пятна засосов на своей шее, Ёнхо пару раз их видел, когда тот выходит из его душа. И Ёнхо знает, что Тэен уже вот несколько месяцев как крутит роман с одним мальчиком из богатой семьи, разъезжающем на Роллс-Ройсе, стоящем, наверное, больше, чем все, чем Тэен когда-либо в жизни владел. И Ёнхо не знает, из-за любви Тэен с ним или из-за денег — возможно, из-за всего вместе, потому что Тэен не похож на человека, готового продаться кому угодно.       Ёнхо ничуть не обидно из-за того, что Тэен отказался ехать с ним; если бы он согласился, то, наверное, Ёнхо чувствовал себя гораздо хуже, потому что с каждым днем перспектива одиночества удовлетворяла его все больше. ~       21 июня 1923; день до отъезда       Я собрался гораздо быстрее, чем ожидал, и это лишь вновь подтолкнуло меня на размышления о том, многое ли держит меня здесь. Пожалуй, нет, и идея отправиться в небольшое путешествие с каждым часом казалась мне все более привлекательной и, я бы сказал, даже живительной. Я оставил ключи от дома Тэену, хотя он, наверняка, и не заглянет ко мне ни разу, поскольку ранее он приходил ко мне лишь затем, чтобы покурить в моей комнате, закинув ноги на стол, и рассказать об очередном неудавшемся романе, из коего он вновь вышел, не имея под ребрами ничего, кроме разбитого сердца. Но, так или иначе, мне будет спокойнее, если ключи будут у него. Я не оставил дома ничего ценного — по крайней мере того, что имело какую-либо ценность для меня. Все рукописи и книги, еще не прочитанные мной и те, которые я намеревался прочесть вновь, а также несколько ценных старинных изданий я взял в первую очередь; взял я и счета, драгоценности, оставленные моей матерью, некоторые лекарства и печатную машинку, хоть в последнее время я и предпочитаю писать от руки, несмотря на то, что это приносит большие затраты и сил, и времени. Но писать на бумаге мне нравится больше, и даже этот дневник я пишу от руки.       Я собирался начать писать новый роман, но мысли чайками разлетались прочь каждый раз, когда я садился и пытался написать хоть что-то. Не писать ничего я не мог тоже, ведь это чревато полнейшей потерей способности функционировать в роли того, кто пытается привнести в мир что-то новое посредством предложений, слов, букв, неумело, но вполне отчетливо написанных на бумаге. Ведение чего-то, отдаленно напоминающего дневник, показалось мне самым оптимальным решением из всех, что кувыркались в моей голове на протяжении того времени, пока я собирал вещи и завершал немногочисленные дела, оставшиеся здесь. Я постараюсь писать каждый день, ну, или хотя бы каждый, когда будет происходить что-то, что я посчитаю важным и стоящим времени и внимания как меня, так и тех, кто, вероятно, позже прочтет эти строки.       Тэен сказал, что будет скучать; не глупо ли с его стороны, ведь именно его слова подвигли меня на столько внезапное и, пожалуй, даже необдуманное путешествие без конкретного пункта назначения, напечатанного чернилами на бумажном билете. Мы долго не прощались — никто из нас не был приверженцем пустых слез, всхлипываний на плечах друг у друга и долгих, бессмысленных речей. ~       28 июня 1923;       Я думал о том, чтобы позже издать то, что напишу по истечении свой поездки, как дневники или что-то вроде того, но мои сомнения насчет целесообразности и уместности подобного прогрессируют и увеличиваются с каждым днем все стремительнее. Не уверен я и в том, что это будет кому-либо интересно, так и в том, захочу ли я, чтобы эти не оформленные во что-то конкретное и очерченное записки были прочитаны вообще кем-либо.       Я долго колебался насчет конечной цели и транспорта и остановился на том, чтобы поехать на своей машине, хоть она и вызывала некие сомнения насчет своей презентабельности и надежности. Второе, кстати говоря, волновало меня гораздо меньше, чем первое, хоть и было более важным и существенным. В этом всем, вероятно, сказывалось мое желание жить красиво и так, чтобы это видели другие.       С пунктом назначения все было проще — мои запросы не были очень высоки, точнее, были высоки, но так же высоки были и возможности. Я был готов платить любые деньги за то, что будет меня удовлетворять. ~       30 июня 1923;       Дом, опрометчиво выбранный мной, был небольшим и являлся абсолютным антонимом того, что люди обычно называют безвкусицей; я испытывал нечто большее, чем просто эстетическое удовольствие высочайшей степени, когда находился внутри него. Хозяйка, чересчур обходительная и вежливая женщина лет тридцати, была со мною слишком уж приветлива и мягка. Порой мне казалось, что она влюблена в меня, но я пытался выбросить из головы мысли подобного рода; как жаль, что я все-таки оказался прав.       6 июля 1923;       Хозяйка сказала, что будет ожидать вечером меня у себя. Я учтиво кивнул, не уточняя, зачем ей нужно видеть меня помимо того времени, которое мы проводим вместе за чашкой чая, ведя чуть заторможенный разговор на самые отвлеченные темы — такие, к которым прибегают обычно малознакомые люди, вынужденные по правилам этикета каким-либо образом наполнять тишину выгравированными, топорно-заезженными, но в то же время изящно поданными какими-нибудь размалеванными алой помадой устами фразами.       Я не пришел, сославшись на плохое самочувствие, но теперь, кажется, мне придется искать новое жилье. Она мягко, словно отточенными когтями по розовой пуховой подушке, намекнула мне на то, что я не совсем подхожу ей, как клиент. Стараясь выражаться как можно деликатнее, она сказала, что я слишком поздно ложусь спать, и свет от моей лампы бьет ей по глазам и разрушает ее хрупкий сон. Мне захотелось ответить что-то вроде "а были бы вы против, если бы я мешал вам спать иначе?", но дерзить не хотелось даже на прощание, и настроение мое не соответствовало подобным репликам. Я извинился, сказал, что был рад знакомству и не стал ни упрашивать ее, ни пререкаться. Она, кажется, не такого от меня ожидала и была несколько сконфужена неприкрытым хладнокровием и спокойствием, исходящим от всего моего внешнего вида.       7 июля 1923;       Все это было бы очень смешно, если бы не так предсказуемо:       — Джонни! Милый! — громко кричала с лестницы она, размахивая руками. — Я погорячилась, не уезжайте, пожалуйста!       Да, я представился как Джонни, потому что так мне было удобнее; с ней в частности. Она, услышав мое имя впервые, зарделась, засмущалась и высказала несколько комплиментов насчет его экзотичности, эстетичности и того, как же оно подходит такому как я. Какому такому как я, хотелось спросить, но я опять же промолчал; с женщинами лучше держать язык за зубами, или же можно крепко пожалеть о своей слепой непредусмотрительности и неосторожности. Уже тогда я видел, как она разминает свои тонкие пальцы, увенчанные безразмерными перстнями, никак не подходящими к размеру ее изящно-мраморных рук. Они были довольно красивы, должен я признать; но нечто в них было отталкивающее и пугающее. Полагаю, уже тогда она хотела видеть во мне больше, чем просто временного постояльца, пропадающего в комнате сутками, лишь тихо стучащего пальцами по кнопкам печатной машинки.       — Джонни, дорогой, я погорячилась, — я не совсем понимал, как именно она хочет ко мне обратиться, ибо она была еще не в том возрасте, чтобы обращаться ко мне, как мать к сыну, но и не в том, чтобы кокетничать со мной, словно мы погодки. Ее, словно разбиваемую в щепки яхту в пучине шторма, метало из стороны в сторону каждый раз, когда она начинала со мной одну из своих аккуратных бесед. — Давайте обо всем забудем. Хорошо?       — То есть, я могу остаться? Мне не нужно искать новое жилье?       — Нет, конечно, милый, о чем вы, Джонни. Оставайтесь, конечно. Можете даже бесплатно. Вы мне очень нравитесь, Джонни, — без умолку трещала она, и мне не оставалось больше ничего сделать, кроме как утешительно поцеловать ее.       Мне не понравилось. ~       14 июля 1923;       Я стараюсь абстрагироваться, но получается так себе, особенно учитывая то, что главная вещь, абстрагироваться от которой я пытаюсь, мельтешит перед моим носом круглосуточно. Не хочу в подробностях описывать то, что случилось после того разговора на лестнице. ~       16 июля 1923;       Я хотел пожалеть ее, а теперь жалею лишь самого себя. Мое состояние ухудшилось; даже дневники писать у меня нет сил. Я не чувствую ничего, кроме разрывающей меня на маленькие полотна апатии.       Она всячески пыталась пресечь мои попытки уехать на пару дней в город объясняя это тем, что ей боязно оставаться одной дома ночью.       — Но вы ведь оставались одна раньше?       — Да, но за эти две недели, Джонни, я так к вам привыкла, вы не представляете, — она ластилась к моим рукам, словно мурлыкающая кошка. — Не покидайте меня, пожалуйста. Или хотя бы предупредите заранее, — однако обоим нам понятно было, что последние слова не больше, чем отзвук; отпускать она меня не собиралась ни за что.       Я не знал как сказать ей о том, что меня не интересовала ни она, ни женщины в целом; меня не останавливала не жадность, ничуть. И я даже не боялся ранить ее чувств, тоже нет — на них мне, по большей части, было чуть меньше, чем просто наплевать. Я свил себе кокон из стекла, неудобный, но относительно свободный. Он не мешал мне ни жить, ни дышать, но больно кололся и доставлял некоторый дискомфорт — не смертельный, опять же. Я начал писать одну вещь, в которой до конца до сих пор не уверен. Я вообще редко бываю в чем-либо уверен. ~       22 июля 1923;       Ветер с восточной стороны принес похолодание, и я стал выходить из дома чуть чаще — я по натуре своей, привыкшей к умеренному климату, никоим образом не могу переносить ни жару, ни температуру, к ней приближающуюся хоть на несколько градусов. Еще неделю назад я облюбовал одно местечко, сразу показавшееся мне уютным, тихим и располагающим к неспешным раздумьям — небольшая старая скамья под деревом с увесистой, тяжелой темной кроной, кое-где увенчанной воздушно-лиловыми цветами с терпким, едва щекочущим обоняние ароматом, напоминающим первый поцелуй на рассвете. Я отправился туда как можно раньше утром, пока она еще спала; меньше всего мне хотелось ее разбудить.       Вещи мои были почти собраны. Долгие сомнения терзали меня; я пробыл здесь чуть меньше месяца но успел понять многое и не намеревался более здесь оставаться. Говорить ей о своем отъезде лично я не мог, да и не хотел. Не думаю, что записки с извинениями будет достаточно, но иного выхода я не видел.       Настоящего моего имени она не знала, родного города тоже, поэтому вероятность того, что она отыщет меня, была крайне мала. К тому же, обратно домой я возвращаться не собирался.       Слишком рано.       29 июля 1923;       Прозвучит, возможно, удивительно, но что-то здесь меня не отпускает. То место под деревом, быть может, тоже — я, находясь там, ощущаю редкую гармонию, будто что-то внутри меня наконец встает на свои, предначертанные свыше, места. Я не пишу там ничего, больше просто думаю — мне этого хватает. Погода вновь маятником обратилась назад, и стрелы столь ненавистных мною лучей пронзают меня все острее, но, признаюсь, это раздражает меня все меньше и меньше.       Хозяйка сказала, что ненадолго к нам приедет ее племянник — "он бы был очень хорошим мальчиком, не будь такой ходячей катастрофой", как-то сказала она за одним из совместных обедов.       Я уже жду, когда он уедет. ~       2 августа 1923;       Сегодня я проснулся от громкого шума в гостиной, в буквальном смысле бьющего по ушам.       В комнату ко мне вбежал мальчик лет восемнадцати — в коротких, не закрывающих колени шортах и легкой зеленой курточке.       — Вы всегда так долго спите? А завтрак? — спросил он, становясь коленями на мою кровать и едва ли не заглядывая в мое лицо.       — Кто ты?       — Тетя разве тебя не предупреждала? — неожиданно соскочил на "ты" он, — я Тэн, ее племянник, я буду жить здесь некоторое время.       — И она послала тебя меня разбудить?       — Нет, я просто побоялся, что ты пропустишь завтрак. Мы завтракаем вдвоем.       — Я пропускаю его уже месяц, и ничего. И знаешь, Тэн, вламываться просто так к незнакомым людям и будить их — не очень хорошо.       — Как вас зовут? — спросил он, вновь переходя в вежливый тон.       — Джонни.       — Хорошо, Джонни. Джонни, — повторил он мое имя и свесил босые ноги с кровати. — Мне так и звать тебя Джонни?       — А что-то не так?       — Все так, просто ... — замялся он не несколько секунд и, пытаясь скрыть свое напряжение, сжал рукой свисающую вниз простыню, — нет, ничего. Я пойду. Приходи на завтрак, Джонни.       В то утро я впервые пришел на завтрак; она была приятно удивлена, потрепала Тэна за волосы, мягко, по-кошачьи, улыбнулась и сказала, что, как ей кажется, мы сможем поладить. Тэн, разрезая ножом тост с ветчиной и салатом, кивнул, что-то невнятно бормоча; рот его был забит едой. Он закончил есть раньше нас и, убегая, поцеловал ее на прощание, а на меня посмотрел, когда уже подбегал к двери. Я помахал ему рукой. ~       6 августа 1923;       Сегодня Тэн увязался за мной, когда я выходил из дома. Он дошел вместе со мной до моего излюбленного места под деревом, все время без умолку треща и о чем-то мне рассказывая. Ему недавно исполнилось восемнадцать; он был младше меня всего-то на семь лет. Но я почему-то чувствовал пропасть между нами, пропасть, которую он пытался преодолеть.       — Я сейчас вернусь, — вдруг сорвался он с места и убежал прочь; вернулся он спустя несколько минут, держа в руках мороженое и слизывая с него верхушку.       — Сейчас холодно. Не простудишься?       — Я маленький, по-твоему? — фыркнул он и, пихаясь локтями, сел рядом со мной, закидывая свои ноги мне на колени. — Ты бы еще спросил, получил ли я у нее разрешение.       Я ничего не ответил. Заметив, что уголки рта его чуть перепачканы мороженым, я осторожно провел по его губам пальцем.       — Спасибо, — прошептал он. — Не хочешь? — протянул он мне то, что осталось от его мороженого.       — Нет, я его не очень люблю, — сказал я. — Доедай.       — Неужели она тебе так сильно нравится? — неожиданно спросил Тэн, начиная раскачивать качели, — ни за что не поверю.       — О чем ты?       — Не верю я, что ты просто постоялец. Ну не верю, — повысил тон он и с каким-то животрепещущим разочарованием взглянул в мои глаза. — Ответь.       — Она о чем-то тебе говорила?       — Нет. Я не слепой, сам все вижу.       — Зачем тогда спрашиваешь меня?       — Тебя я так насквозь не вижу, — усмехнулся он, чуть наклоняясь ко мне, — я тебя всего-то четыре дня знаю.       — Так ты хочешь знать, нравится она мне или нет?       — Что-то типа того.       Он оттолкнулся ногой от земли, отчего качели начали медленно, постепенно набирая скорость, раскачиваться. Внезапно мне стало до одури смешно; я так не смеялся, наверное, с самого моего приезда сюда. Тэн начал смеяться вместе со мной, продолжая раскачивать качели; недоеденное мороженое сразу же полетело на землю, расплющиваясь текучим маленьким айсбергом.       — Ты не ответил, — резко останавливает качели Тэн, шурша ногами о песчаную землю.       — Что ты хочешь от меня услышать?       — Что обычно хотят услышать в ответ на свои вопросы? Наверное, правду?       — А я могу не отвечать?       — Твое право.       Понятия не имею, почему это его так волновало. В тот вечер мы вернулись домой вместе; после же он сразу ушел к себе, не говоря ни слова, а потом громко хлопнул дверью. Она спросила, все ли в порядке; я ответил, что все хорошо. ~       14 августа 1923       Она сказала, что ненадолго уедет в город и попросила меня присмотреть за Тэном.       — Джонни, милый, простите ради Бога, что вам приходится это делать. Мне больше некого просить. Взамен просите все что угодно. Джонни, милый, — ворковала она.       — Разве он недостаточно взрослый, чтобы обходиться без няньки? — спросил я, наливая морс из графина в стакан. Сегодня мы завтракали без Тэна — его с самого утра нигде не было, и именно по причине его отсутствия я чуть не проспал завтрак, на который каждый день, начиная с приезда Тэна, я приходил, не опаздывая ни на минуту. Она, казалось, просто светилась от счастья и от того, что ныне могла разделять со мной еще одну трапезу.       — Он очень беспокойный мальчик, Джонни, я думаю, вы сами уже успели в этом убедиться. Было бы просто замечательно, если бы вы хотя бы одним глазком за ним приглядывали.       — Да ... да, я попробую.       — Если он вдруг доставит вам какие-то неудобства, не бойтесь его наказать.       Я чуть не подавился.       — Но я не думаю, что до такого дойдет. Он все-таки хороший мальчик, хоть и тот еще баловник, — преспокойно добавила она, кладя руку на мое плечо и протягивая мне салфетку, чтобы вытереть рот. — В любом случае, милый Джонни, буду вам премного благодарна.       — Извините, у меня были кое-какие дела, — вбежал в гостиную Тэн, кидая свой рюкзачок на пол, — доброе утро, тетя, доброе утро, Джонни.       — Подними, — поджав губы сказала она и указала длинным ногтем на валяющийся в углу рюкзак, — и садись к нам. Ты доставляешь неудобства, ты понимаешь это? Джонни, наверное, хотел просто спокойно позавтракать. Да, милый?       На слове "милый" Тэна заметно перекорежило; он, скрипя ножками стула по полу, отодвинул его и сел рядом со мной.       — Все в порядке. Тэн ничуть мне не помешал, — я попытался сказать это как можно более легко и непринужденно, но получилось в высшей степени деревянно.       — Я попросила Джонни приглядеть за тобой, пока меня не будет, — сказала она. — Тебе же нравится Джонни, да?       Тэн зарделся.       — Да, тетя. Хорошо.       — Вот и отлично, — она радостно хлопнула в ладоши. — Приятного аппетита. ~       15 августа 1923       Она уехала на следующее утро; Тэн не пришел будить меня, хоть я и специально проснулся чуть раньше и ждал. Позже он объяснил это тем, что на завтраки теперь ведь можно и не приходить. ~       21 августа 1923       Зато он стал приходить ко мне по вечерам, почти каждый день. Признаюсь честно, я не понимал его — не понимал ни о чем он думает и что происходит в его голове, ни что им движет, ни что он, вероятно, чувствует. Я ощутил колкую неловкость еще тогда, когда она сообщила о своей срочной поездке, но никак не решался спросить Тэна, что же именно его так смутило.       — Ты писатель, да?       — Что-то вроде того.       — Я про тебя не слышал. Ты уже печатался?       — Да, несколько раз в журналах. У меня есть несколько изданных рассказов и один незаконченный роман, — мне было неловко говорить с Тэном о том, что я пишу — его, пожалуй, я боялся в какой-то степени больше, чем всех тех критиков, плюющихся ядом в мое лицо и на мои руки, заставляя их покрываться невидимыми, но отнюдь не безболезненными волдырями. — А что?       — Просто любопытно стало.       Он с разбега упал на мою кровать и посмотрел на меня; я сидел за столом.       — Про что ты пишешь?       — Не знаю. Стараюсь обо всем.       — Значит, и про меня тоже?       — А ты что, хочешь, чтобы я про тебя написал? — я отодвинулся от стола и сложил листы в стопку; Тэн внимательно следил за движениями моих рук, будто надеясь высмотреть что-то в написанном мной.       — А ты напишешь?       Он слез с кровати, подошел ко мне и уперся коленом в мое бедро, не сводя с меня глаз; честное слово, не знаю, что было в голове ни у меня, ни у него. Он сел на стол прямо передо мной, и что-то умоляюще-властное блестело в его больших темных глазах; он закусил губу и отвел взгляд, а затем попытался уйти, но я удержал его. Ветер струился водопадом сквозь открытые настежь окна.       — Прости, я не знаю, зачем пришел и что вообще говорил.       — Тэн.       Я развернул его к себе и заглянул в его лицо — такое живое и заледеневшее одновременно. В какой-то момент мне показалось, что в глазах его снова промелькнул тот огонек, который мерцал в них, когда я увидел Тэна впервые — тем самым утром.       Я до сих пор помню вкус его сладких, словно леденцы, губ в тот первый поцелуй. ~       25 августа 1923;       Я бы согласился умереть и родиться заново, если бы мог пережить эти дни снова. Меня рвало на мельчайшие нити, в прямом смысле разрывало изнутри; я был загнан в тупик и в то же время нашел выход из него. Тэн пришел на следующее утро после того самого дня и смотрел на меня по-прежнему жертвенно-властно, так, что у меня не хватило бы в копилке слов, чтобы хотя бы на одну тысячную описать это. Все было в этом взгляде — ненависть, презрение, сожаление, просьба, тревога, страдания, мольба, любовь.       Все меньше я ощущаю свою власть над собой и все больше — падение в какую-то глубокую пропасть, не имеющую ни начала, ни конца, ни дна, ни формы. Время потеряло отсчет — если бы не дневник, я бы потерял ему счет.       Мне очень не хочется, чтобы Тэн нашел мои записи, поэтому мне приходится их прятать в шкаф и закрывать на ключ. ~       25 августа 1923       Невыносимо, нестерпимо, отвратительно жарко. Кажется, Тэну это нравится — он почти не появляется дома, все время проводя на свежем воздухе и пытаясь вытащить туда и меня.       — Джонни, ты так и будешь сидеть дома? А если я больше никогда там не появлюсь?       Он, вымазанный мороженым, прибегает и садится ко мне на колени; губы его тянутся к моим и накрывают их слишком быстро, так, что я не успеваю понять, что происходит. Его язык скользит по моим губам и растворяется где-то под небом в самой чувствительной точке. Тэн чуть напряженно дышит, когда оказывается подо мной, лежащим на мягких, источающий запах свежести простынях. И опять этот взгляд — смешавший в себе триллионы чувств и смятений, замораживающий и пугающий.       — Все в порядке?       — Да, — выдыхает он мне в губы, притягивая меня к себе вновь. Я не знаю, кто из нас чувствовал себя большей куклой в неумелых, но трепетных руках другого.       Тэн сказал, что ни о чем не будет жалеть. ~       26 августа 1923;       Сегодня мы поехали в город. Тэн пообещал показать мне места, где всегда бывает весело. Мне не очень хотелось веселиться — точнее, не хотелось совершенно, но приподнятый настрой Тэна взбодрил даже меня. В машине он сел рядом со мной и, по своей излюбленной привычке, сложил ноги на мои колени. Он включил радио на полную громкость и, сколько я его ни просил убавить громкость, не убавлял.       Мы посетили несколько вечеринок за пару дней — заночевали мы в пригородном отеле. Я настаивал на двухместном номере с раздельными кроватями, но Тэн сказал, что хотел бы спать со мной; я не стал долго пререкаться.       Я видел своими глазами, как он плавился жгучим воском под моими прикосновениями, будто это было тем, чего он жаждал с момента нашей первой встречи. Думаю, долго еще блеклыми вспышками будет мелькать передо мной его образ из той ночи — чуть растрепанные волосы, оголенные плечи и чуть выпирающие косточки на локтях. Увенчанные поставленными мной засосами хрупкие ключицы, распухшие от поцелуев губы и этот взгляд: ярче всего — взгляд. Я хотел попросить перестать его смотреть на меня, но не мог, ибо был заворожен до последней клетки моего ничтожного, бессмысленного существования. Мне нравилось, как он стонет, как порхают его ресницы, как взлетают и опускаются веки, как размыто мажут его губы по моим в момент наивысшей точки наслаждения. Мне не нравилось, что потом в сердце остается осадок несгораемого пепла и горечи, плавно вытекающей из него по сосудам, капиллярам и венам, разносящейся по всему моему телу — уже похожему по состоянию на бесформенную, рыхлую вату.       В некоторые моменты я был счастлив — мне так казалось, когда он крепко, сжимая своими пальцами мою руку чуть ли не до хруста костей держал ее, пока мы ехали в машине или сидели в каком-нибудь старом кинотеатре со скрипучими, осыпающимися трухой деревянными сиденьями.       Я ни разу не задавался вопросом — а был ли счастлив он?       Что такое вообще счастье и может ли оно быть сопоставимо с нашей жизнью? ~       30 августа 1923;       Когда я заговорил о том, что нам пора возвращаться, он бросился на меня в истерике и начал слезно умолять, чтобы я не вез его обратно.       — Пожалуйста, пожалуйста, — вопил Тэн, — куда угодно, только не туда. Тетя скоро вернется.       — Она ничего не узнает.       — Как ты не понимаешь! Я не хочу делить тебя с ней.       Я поцеловал его; кажется, это помогает, и он немного успокаивается.       — Тебе не придется. Я буду только твоим, а ты — моим.       — Нет, — лихорадочно засмеялся он, — нет.       — В чем дело?       И он рассказывает мне всю историю — о том, как остался сиротой и о том, как его отправили к ней; она ненавидела его все предшествующие годы, а теперь стала самой любящей женщиной на свете. Мне не совсем было понятно ее поведение, и Тэн продолжал свой рассказ. Он жил с отчимом, очень богатым человеком, но тот был в постоянных разъездах и не мог уделять времени сыну. Оставлять его жить одного он, как ни хотел, не мог из-за слабого здоровья Тэна — именно поэтому он отправил его к тете, которая заверила, что все будет в порядке.       — Раньше она меня к себе близко не подпускала. А теперь, когда у нее появилась перспектива выйти замуж за богатенького, она, видите ли, внезапно ударилась в неземную любовь ко мне. Думаешь, мне хочется туда возвращаться?       — А мы не можем поехать к твоему отцу и пожить там, если он в постоянных разъездах?       — Туда я тоже не хочу. Я вообще никуда не хочу. Я хочу только тебя.       Он пробирается тонкими пальцами под воротник моей рубашки.       — Давай не будем никуда возвращаться. Давай просто путешествовать. Только ты и я.       — И сколько это будет продолжаться?       — Да хоть всю жизнь. Мне все равно.       — Не хочешь поехать со мной в мой родной город?       Он так удивился, будто до этого думал, что я взялся из ниоткуда.       — Там хорошо?       — Думаю, тебе понравится. У меня есть свой дом с садом.       — И на кой черт ты приехал к этой кикиморе? — недовольно спросил он, продолжая расстегивать мою рубашку.       — Я не к этой кикиморе ехал, — передразнил я, — а просто куда-нибудь в тихое и спокойное место.       — Но я рад, что ты решил подняться с дивана. Иначе бы мы не встретились, — улыбка не сходила с его лица.       — С чего ты взял, что до этого я лежал на диване? — возмутился я и крепко схватил его за руки. — А?       — Просто предположил, — рассмеялся он, — отпусти.       Я все-таки принял его предложение не ехать обратно, а продолжить наше путешествие; но что-то внутри меня подсказывало мне, что это решение в корне неверное и ни к чему хорошему не приведет. Но Тэн улыбался мне так ярко, что я был ослеплен, да и веских причин для волнения у меня не было. Но тревога ни на минуту не покидала меня и больше всего давала знать о себе по вечерам — до того момента, пока губы Тэна мягким касанием не накрывали мои, а его руки не начинали спускаться вниз по моему животу. ~       31 августа 1923;       Последний день этого прелого, влажно-теплого лета. Я до сих пор не понял, что сумел ощутить за эти три месяца — все мое существо будто медленно обмакнули в мягкую, жидкую альвеолу. Мы остановились на неопределенное время в небольшом городке. Здесь много, очень много зелени, буквально на каждом квадратном сантиметре — по листочку. Тэн нашел себе каких-то друзей — я спросил его о них пару раз, но он ушел от разговора.       Я не ревновал и ревновал в то же время — мне хотелось, чтобы его глаза горели только для меня, а вечерами он прибегал не запыхавшийся, потный и уставший, сразу засыпающий под моим боком, словно котенок. Утром он дарил мне один поцелуй и убегал снова.       — Тебе с ними веселее, чем со мной, да? — однажды спросил его я.       — Нет, — сказал он, умудрившись каким-то образом соединить в своем ответе обиду и насмешку. — Просто мне хочется проводить время с ровесниками.       — И чем вы занимаетесь?       — Это допрос? Ты хочешь заменить мне мою тетку?       — У меня и в мыслях не ...       Он убежал, громко хлопнув дверью, даже не дав мне договорить. ~       5 сентября 1923;       Я спросил у Тэна, учится ли он где-то. Он ответил, что теперь нет.       Меня зачем-то вызвали в суд — я не знал, зачем, правда. Завтра я туда пойду. ~       6 сентября 1923;       Меня обвинили в убийстве. В том, что я убил ее. Ее.       Я не знаю, как это могло случиться, и почему на месте преступления были найдены вещи с моими отпечатками пальцев. На тот день у меня не было алиби — я просто был дома.       Как оказалось, она тоже была в этом городе.       7 сентября 1923;       Это моя последняя запись в этом дневнике.       Мы всю ночь говорили с Тэном. Это он ее убил.       — Из-за нее я и остался сиротой. Она довела мою мать до срыва, — слишком спокойно говорил он, держа мою руку в своей. — Прости. Я больше ничего не могу сказать.       — Ты думаешь, что извинений правда будет достаточно?       — Нет.       Мы долго сидели молча, не в силах вымолвить ни слова. Я видел, что он очень сожалеет; он даже в глаза мне посмотреть не мог.       Я в тот момент почему-то не чувствовал ничего — ни ненависти, ни сожаления, ни тоски по той свободной жизни, сейчас словно песок высыпающейся из моих загрубевших пальцев. Мне даже показалось, что, быть может, вот оно — мое предназначение. Тэн еще совсем ребенок. Я видел жемчужины не родившихся слез в его испуганных глазах, когда он говорил о матери. Он доверял мне слишком сильно. Настолько, что не побоялся повесить на меня вину преступления, им же совершенного.       — Прости меня, — он набросился на меня с громкими, душераздирающими всхлипами и едва не задушил меня своими худыми руками, — прости, прости, прости, прости, прости ...       Его слова растворились в соленом океане слез; я не знал, чего мне хотелось больше — убить его или же боготворить до конца своих дней.       — Я пойду и во всем признаюсь. Я пойду и расскажу ...       — Если ты захочешь.       — Я не хочу рушить твою жизнь. Ты еще так много сможешь написать ...       — Как бы ты ни поступил, мы все равно будем в разлуке.       Мы сидели до самого утра; потом Тэн сказал, что он принял окончательное решение.       Это была наша последняя ночь. ~       9 сентября 1923;       Тэн сказал о том, что убийцей был он. Я знаю, что я чувствую. Я не смогу жить без него.       Я решил более не продолжать свою писательскую карьеру; я больше не могу писать. Эти строчки я выжимаю из себя через силу — словно последние капли крови на этих грязных, мрачных страницах. Мне тошно ото всех мыслей, что лезут в голову.       Дописав это, я отправлю на свой прежний адрес эти записки. Хочу, чтобы они были у Тэена. Пусть он их прочитает.       Возвращаться туда я не намереваюсь, оставаться здесь более — тоже; думаю, я поеду куда-нибудь в совершенно новое место и устроюсь на какую-нибудь паршивую службу. Настолько паршивую, чтобы все предыдущее показалось мне сахаром, тающим на языке.       Я любил Тэна, но так и не узнал, любил ли он меня наверняка.