Доппельгангер

Он не придет…

Шаг. Шаг. Шаг. Ещё и ещё. Один за одним. Звуки гулко разносятся по подземелью, отражаясь от каменных плит, поднимаясь к потолку, нарушая тишину своей отрывистостью. Нужно вернуть на место сокровище, пока никто не хватился и не начал искать. Храм открывается для всех только в полнолуние. Необходимо это исправить. Он поднимается по широким ступеням, подходит к открытому саркофагу и вкладывает в сложенные на груди руки лежащего там прекрасного юноши потускневший тёмно-красный камень. Смотрит на всю эту композицию, прежде чем вернуть крышку на место и запечатать своей кровью. — Сладких снов, — с издевкой роняет на выходе. Знает, что этот юноша никогда не очнётся, запертый в своём сознании. Вот уж где поистине вечный сон! Ещё немного крови — и никто сюда больше не войдёт, никто не узнает секрет.

Я теперь буду вместо него.

* * *

У меня его лицо, его имя...

Сколько себя помнил, он никогда не слышал, чтобы его называли по имени. «Мальчики», «дети мои», «ты», «молодой господин»… и самое обидное — «Кадис Этрама Ди Рейзел». Они были настолько похожи, что даже родители не могли различить их, как только они подросли и обрели некоторую степень самостоятельности. Имя — одно на двоих — предназначалось для первенца, который всегда и во всём, по мнению окружающих, был хоть чуть-чуть, но лучше второго ребёнка, которого тоже как-то назвали, и это было даже где-то записано. Однако из-за совершенной идентичности, которая кое-как сглаживалась за счёт разной одежды, их всегда звали вместе. Он прекрасно помнил момент, когда, наконец, осознал себя отдельно от брата. Когда понял, что они — не единое целое, а два разных существа, и что он может иметь своё мнение. Рейзел тянул его, первый раз в жизни заартачившегося, в игровую, а ему хотелось в сад. Они оба ревели, один — вырываясь, другой — пытаясь вцепиться покрепче, пока нянька кудахтала над ними, причитая: «Мальчики! Мальчики! Что же вы… Мальчики, прекратите, мальчики!» — и ровным счётом ничего не могла сделать. В конце концов, он освободился и бросился бежать, но был пойман этой бестолковой, но расторопной девицей, и уже на её руках попал, в конце концов, туда, куда хотелось Рейзелу. С возрастом он начал осознавать своё преимущество. Старший, перед которым были открыты все двери, привычно таскал его всюду за собой, как на буксире. Благородные морщились, но терпели: в конце концов, несмотря на то, что в семьях чистокровных, особенно таких могущественных, как Лорд или Ноблесс, было не принято заводить более одного ребёнка, никто не был застрахован от рождения близнецов. А он пользовался этим, как и тем, что, когда Рейзел был поглощён каким-нибудь очень увлекательным занятием вроде чтения книги, он был предоставлен самому себе и мог, притворившись своим идеальным братцем, немного пошалить. К тому времени он научился безупречно копировать его манеры, более того, сделал их своими, принял в себя, вбил на уровне инстинктов. А потом, уже когда родители покинули их, отправившись в — туда им и дорога, право слово — вечный сон, к нему в голову пришла гениальная, но требующая найти средства для её осуществления, идея.

Никто не заметит подмены.

К тому моменту, когда у него проявился шанс сделать это, он стал нарочно завивать волосы (теперь они укладывались мягкими волнами), чтобы, несмотря на идентичные наряды, и не с первого взгляда их, близнецов, можно было различить. Пришлось немного отдалиться от Рейзела, но это позволило найти союзников и заполучить желанное средство с помощью глупышки Идиан.

Его руки подготовлены не были к драке, И он не желал победы…

После долгих тысячелетий ожидания, после тщательной подготовки он, наконец, напал. Внезапно для всех, кроме самого себя. И первым делом уничтожил тех, кто мог бы ему помешать — свой клан, тех, кого должен был защищать пуще всех остальных благородных, тех, кто заботился о нём, не зная даже его имени. Не желая его узнать. Клюнув на это, прибежал старший, вылез из библиотеки, чтобы остановить его. Ноблесс был силён, но деморализован и не готов к тому, что произошло. А ещё у младшего был Кровавый камень, которым он, в отличие от оппонента, научился пользоваться. Рейзел просил его остановиться, называл братом. Конечно, он тоже не помнил его имени. Как и все. Схватка была короткой, но яростной. Два кровавых феникса сошлись в битве, и один поглотил силу другого. Когда это произошло, они исчезли, и на их месте осталось двое юношей, похожих, как две капли воды. И один из них едва успел подхватить другого, после чего убедился, что свидетелей произошедшего нет, и скрылся со своей ношей из виду — только плеснули по ветру волнистые волосы.

Буду я — я из более прочного теста, Я достоин занять это место, я многое делаю лучше.

Отнеся бесчувственного Рейзела в храм, он первым делом вылил на голову кувшин воды, чтобы окончательно стереть различия между ними. Сила Ноблесс, заточённая в Кровавом камне, жгла руки, и он нервно рассмеялся, зная, что ещё ему предстоит сделать, и надеясь, что всё получится. Напоив камень своей кровью, он стал перетягивать на себя то, что накопил этот артефакт, чьё изначальное предназначение заключалось в том, чтобы была возможность передать некоторое количество сил больным благородным и тем самым помочь их излечению. Так было до тех пор, пока один безумец не додумался вытягивать их из других, чтобы усилить себя. И сегодня другой безумец использовал камень с практически той же целью. — Теперь я — Ноблесс, — сказал он сам себе и снова засмеялся — теперь уже от того, что его затея удачно осуществилась, и от того, что ощущал, как весело бежит по венам полученная по праву победителя сила. Запечатать истощённого брата, силы которого теперь будут аккумулироваться в Кровавом камне, не давая ему пробудиться, было проще простого. Хотя неприятный осадок всё-таки остался. Рейзел, как оказалось​, был ему гораздо дороже, чем предполагалось, ведь он оставил его в живых.

Я, наверное, что-то не то играю, я не знаю, кто эти люди, Улыбаюсь немного странно. Заподозрят, что я-то не он — другой. Я не знаю, что будет со мной, притворюсь, что пьян или больной…

Он едва успел закончить со всем этим, когда особняк Ноблесс осенил своим высочайшим присутствием сам Лорд с тремя наиболее приближенными к нему каджу. — Что у вас произошло? — спросил правитель, не уверенный, с кем имеет дело. — Я был вынужден отправить в вечный сон брата. Присутствующие ахнули, самый впечатлительный из них и вовсе присел на пол прямо там, где стоял. Пришлось сдерживать себя, чтобы не улыбнуться или не фыркнуть от этого зрелища. — Что? Ты — это… — Кадис Этрама Ди Рейзел, — ничто в нём не дрогнуло, когда он назвался чужим именем. Оно легло, как родное — по крайней мере, за неимением последнего и из желания досадить старшему он уже не раз представлялся именно так, но теперь это было уже навсегда. — Мой долг вынудил меня сделать это. Брат нарушил… правом, дарованным мне, как Ноблесс, я… — ему даже удалось выжать из себя пару слезинок. — О, мне так жаль! — воскликнул Лорд. — Он был очень талантливым и многообещающим юношей! «Смотрите-ка, как заговорил, — мысленно усмехнулся его собеседник. — Что же раньше вы все молчали?!» — Он убил всех из нашего клана. Я последний. Его вина огромна, но мне больно от того, что мы оба сделали. Я хотел бы… немного покоя. Гости тут же откланялись и ушли. Это полностью совпадало с его планами: пересидеть некоторое время в одиночестве, а потом понемногу начать появляться там-сям, уже не подстраиваясь ни под кого. А все изменения в характере Ноблесс спишут на потерю клана и брата, а также добровольное заточение в особняке: как известно, такие факторы меняют личность. Так пролетали века, и союзники стали навещать его, а Лорд — пытаться как-нибудь расшевелить. Использование краденой силы, как оказалось, не проходило бесследно, разрушая его тело при активации особенно мощных способностей, но совокупное могущество близнецов, теперь заключённое в одном, было просто запредельным, и он не представлял его истинные границы. Стало немного веселее, когда с ним решил подружиться Лорд оборотней, Музака, а потом появился ещё и этот смешной, но очень упорный человечек, Франкенштейн. Если подумать, из него вполне мог выйти толк: аккуратно сменить мировоззрение и поставить во главе человеческого стада. Это был увлекательный эксперимент, который, к сожалению, пришлось прервать, когда в один прекрасный день дочь Музаки была убита. — Я знаю, ты попробуешь остановить меня, но… — Ты в своём праве, — покачал головой Ноблесс. — Можешь убить хоть всех людей… кроме Франкенштейна. Он мой. — Твой ручной злыдень, — дёрнул уголком губ в оскале-усмешке оборотень. — Именно.

Никто не заметил подмены.