Её синяки (под глазами)

Ты возвращаешься из душа, чтобы найти Лапис у входа в твою комнату. Она выглядит потрёпанной, её свободная ладонь слегка дрожит, и рука в кармане мягкой толстовки комкает пачку сигарет. Завидев тебя, она окидывает твои влажные волосы нечитаемым взглядом, задерживается на удивлённо вскинутых бровях и со спокойным выражением лица отходит от двери. Ты молча открываешь дверь и пускаешь её в свою обитель. С того времени, как начались ваши странные отношения, Лазурит ещё не разу не встречала тебя около комнаты. Ты приходила к ней в квартиру несколько раз, каждый раз, как она звала тебя, и вы несколько раз уединялись в пустых коридорах корпуса по её инициативе, и ты стала настолько ведомой и зависимой от неё, её властного тона и полного контроля, что чувствуешь тихий трепет от того, какой уязвимой она показывает себя перед тобой сейчас. Но только дверь закрывается, она идёт к окну, распахивает его и закуривает, показывая себя настолько уверенно в твоей комнате, что ты теряешься сама и застываешь у порога. – Проходи? – приглашает тебя она в твою же комнату, и ты заворожённо проходишь вперёд, ожидая других указаний. Но она молчит, курит в форточку и стучит пальцами по подоконнику, часто и нервно. Если честно, ты просто не решаешься двигаться дальше, и прежде чем ты разворачиваешь полотенце на шкафу и забираешь волосы ободком, ей приходится подстегнуть тебя мягкой хитрой улыбкой. – Итак, что ты здесь делаешь? – осторожно спрашиваешь ты, подходя к ней и садясь на другую часть подоконника. Она стряхивает пепел на улицу и улыбается тебе ненакрашенными губами. – Скрываюсь. – От властей? – ты неловко шутишь, щеришься, прикладывая висок к тёплому стеклу. – От проблем в своей жизни, – легко выдаёт она и тушит окурок. Безжалостно, впечатывая его тлеющим в оконную раму, выбрасывая его на улицу, не заботясь о твоих возможных проблемах из-за порчи имущества, и закуривает снова. И от того, как сонно расходится фокус её взгляда, как устало горбится спина, как пальцы стучат по дереву подоконника, ты понимаешь, что на мысли о твоих будущих проблемах у неё просто нет сил. Ты кладёшь руку ей на талию. Она подставляется под прикосновение, переводя ладонь на твоё тяжёлое запястье, и продолжает дымить. Проходит время; сравнительно много времени для вас, привыкших действовать импульсивно и стремительно, но она отходит от открытой форточки, скинув в неё ещё одно доказательство своего присутствия, и подтягивается к твоему телу. Её руки на твоих плечах, цепляются короткими ногтями прямо в футболку, и её губы встречают твои, жадно, властно. Целовать её после курения не сильно приятно, но она тянет тебя к себе, так отчаянно вжимаясь в тебя, что ты позволяешь ей всё. Ты позволяешь ей гладить тебя по волосам, накручивать на пальцы мокрые пряди, теснить тебя в угол подоконника. Лапис забирается на него вместе с тобой, расставляя твои ноги с обеих сторон от неё, и впечатывается в твоё грузное податливое тело. – Хей, мы сломаем подоконник, – просишь ты её отстраниться, и её острый взгляд фокусируется на твоём лице. Она кивает головой, сползает на пол и расстёгивает свою толстовку. Та падает на пол, и ты видишь синяки на открытых плечах, оставленных чужой хваткой, на заметных из-за худобы рёбрах, внизу живота кровоподтёк, который уходит под ремень длинной юбки. Это не твои следы. Тебе приходится замереть, пока мысли в голове не встают на свои места. – Это твои проблемы? – подходя к ней, теперь такой хрупкой и беззащитной, спрашиваешь ты. Она щетинится, клацая от злости своими зубами: – Это не твои проблемы, – отвечает она. Так, словно не ожидала, что ты отреагируешь на её внешний вид. А ты не можешь этого не сделать. Ты кладёшь руку ей на плечо, но она толкает тебя в грудь, и ты пятишься назад. Тебе кажется, что сейчас она набросится на тебя, но она устало опускает плечи и руки, и вы долго стоите и смотрите друг на друга, как замершие во времени, тяжело дышащие кошки со вздыбленной шерстью. Тебе приходится пойти на попятную. Ты сама была бы готова наброситься на неё, у тебя бы легко получилось бы её скрутить и принудить к тому, чем вы обычно занимаетесь, когда остаётесь наедине, но ты не собираешься издеваться над ней. Судя по её состоянию, над ней издеваются и без тебя. Ты отступаешь назад и отходишь к двери, собираясь оставить Лапис наедине с собой хотя бы на несколько минут. – Чай? Кофе? Ничего крепче не вожу, я «за трезвость», – предлагаешь ты, её сил не хватает даже на согласную улыбку, и ты, разочарованно выдохнув, сбегаешь на кухню. Разговор получается неловкий. Большую часть времени вы смотрите в потемневшее окно и на попадающий в него отблеск двух ближайших фонарей. Ты шутишь без особого желания заставить Лапис смеяться, но она вежливо улыбается на каждую твою фразу, мрачнея после каждой вынужденной улыбки всё больше и больше. Обсуждать действительно нечего, ты по итогу замолкаешь и просто медленно пьёшь чай, думая о том, что не хочешь её отпускать. Тебе тяжело с ней, да и она не выглядит сильно радостной от контакта с тобой, но выводить её из общежития и отправлять домой в таком состоянии, было бы совсем против твоей совести. Ты уважаешь тех, кто равен тебе по силе, и, думаешь ты, если эта девушка смогла пережить всё то, что повлекло за собой повреждения такого масштаба, ты можешь считать её достойной… соперницей? подругой? партнёршей? – Хочешь историю об ужасном отчиме, переезде, алкоголизме и бездарной девушке? – спрашивает она, прерывая твои мысли, и ты недоумённо киваешь. Она криво улыбается, стучит кромкой чашки по сомкнутым зубам и отставляет её на стол, смотрит сначала в твои удивлённые глаза, переводит взгляд на дверцу шкафа и прикусывает губу. Выглядит нервной. – Я родилась в США, в городе Хило. Как ты можешь знать, это Гавайи, – начинает Лапис спокойным, тихим голосом. – Отец и мать часто ссорились, но продолжали жить вместе, пока матери не предложили работу здесь. Она согласилась переехать, а отец сказал забирать вещи и валить из дома, потому что решил, что мать не любит его и бросает, раз решает отправиться в лучшую жизнь с высокой зарплатой, отказываясь жить со вспыльчивым мудаком. Меня никто не спрашивал, мне было восемь. Да и я бы не осталась с отцом, он был той ещё мразью. Отбирал деньги у матери, часто злился, требовал от матери обслуживать его: эмоционально, физически, сексуально. Это было не очень спокойное детство, единственным счастьем был океан. Большой, синий и глубокий, иногда мы с матерью ходили на пляж, и она размышляла вслух, думая, что я не слышу, о том, как бы хотела зайти в океан и больше никогда не вернуться, или о том, как бы хотела скинуть туда отца. А потом мы долго плавали в солёной воде, брызгаясь и ныряя, собирали красивые камушки и загорали. – Ты смотришь на девушку, её глаза выглядят грустными, но на губах отпечатывается усталая улыбка погрязшей в ностальгии девы. Первый раз ты задумываешься о том, что у Лапис есть прошлое, и она не просто периодически мелькающий в твоей жизни человек, а личность со своей глубокой историей. Она делает глоток из кружки, вновь прижатой к голому плечу с очертаниями зелёного синяка, и продолжает. – По приезде сюда мы сняли квартиру. Я училась, мать работала, денег хватало на хорошую жизнь, но ей постоянно хотелось чего-то большего, хотелось казаться лучше, чем она была. Поэтому я училась в какой-то элитной школе, где меня гоняли больше, чем остальных учеников из-за моего происхождения и акцента. А ещё, со мной дрались одноклассники. Ты удивишься, какими жестокими могут быть дети, когда ты узнаешь, что они курят за школьным сараем на переменах, а ты из принципа грозишься сдать их классруку. Они выбили из меня эту дурь. Буквально. В седьмом классе стало легче, одноклассники не осилили физической травли и перешли на игнорирование и словесные оскорбления. Я просто проводила больше времени с более старшими ребятами; как-то они увидели драку за школьным забором и с тех пор опекали меня. Они помогли мне с социализацией. Это были чудесные друзья, до девятого класса они вообще были моими единственными. Я правда думала, что жизнь стала налаживаться, но они выпустились из школы, и я осталась одна. И примерно в это время мать нашла себе нового мужа. Лапис допивает чай одним глотком и морщится, отставляя кружку от себя, словно на неё начинают накатывать неприятные и болезненные воспоминания. Ты уже догадываешься, с кем связаны синяки на теле девушки, почему она зовёт к себе домой сразу, как её родители покидают квартиру, кто виноват в её потухшем взгляде. – Постоянно боюсь, что он зайдёт домой тогда, когда я буду по какой-то причине счастлива, и он захочет подправить мою улыбку. Моя мать не умеет выбирать себе мужчин. Первый хотя бы не бил нас, но скандалил постоянно и подминал под себя мать; этому нужна власть над нами обеими. Заставляет называть его папой, чувствую, реализует свои сексуальные фантазии через это; мерзко. Долгое время он пытался держать меня дома под замком, мать работала больше него, так что почти всё время я сидела с его тушей в одной квартире, пока он смотрел на меня своими свинячьими глазками. Такими напуганными, словно через физическое насилие он пытался подавлять свою неуверенность в себе или низкую самооценку. Понятия не имею, не хочу анализировать этого ублюдка. Знаешь, какое-то время он делал вид перед матерью, что пытается наладить отношения со мной, иногда водил нас в театры или рестораны, о, мать была этому рада. Такой престиж! Боже, вот, почему она не бросила его за всё то, что он с нами делал. Звание матери-одиночки не так хорошо влияет на репутацию, как наличие мужа. Последние слова Лапис говорит с едкой ненавистью в голосе и достаёт сигареты. Ты даже не думаешь отправлять её к окну, проще проветрить комнату после. Ты просто своими глазами видишь, какие эмоции вызывает её собственный рассказ, и при всём своём эгоизме и отсутствии эмпатии, не можешь вставить и слова поперёк её мыслей. Ты не хочешь мешать её исповеди. – Они вдвоём и правда какое-то время пытались держать меня дома как в клетке. Он слишком хотел меня контролировать, а она просто была за компанию, слишком занятая работой, чтобы заметить эту проблему. Ладно, можно сказать матери спасибо, что она хотя бы разрешала мне выходить из дома, когда отчима не было. Он вообще через какое-то время, вроде, в моём десятом классе, сменил работу, и его стали чаще отправлять в командировки. Уж не знаю, это он не хотел быть дома, или это правда желание заработать побольше денег. Удивительно, но от своего стремления запереть меня в четырёх стенах он не отказывался; мне стоило огромных трудов достичь автономии в этом. Он указывал матери следить за мной, а сам уезжал, ей-то было не так важно сделать из меня комнатного зверька, так что, если мы не проводили вечера на общем диване, она разрешала мне гулять. Как оказалось, зря. Для её блага. Она втягивает воздух сквозь зубы с тихим свистом, резко выдыхает и вновь прикладывается к сигарете. – Я ушла на вписку с подругами. Было весело, мы пили, курили, дурачились и кричали из окна, потому что хотели сбросить напряжение. Глупые были. Хотя я бы и сейчас не отказалась от такого. Её левая рука резко вздрагивает, она убирает её под стол и разворачивается полубоком к тебе, словно пытаясь закрыться. Ты это видишь. – Совершенно случайным образом меня покрасили в синий. У одной из тех девчонок остался цветной шампунь, мы тогда всем нам добавили синего в волосы, я вот покрасилась полностью. Не сильно, конечно, было видно, но этого хватило, чтобы отчим заметил, когда вернулся с командировки. Понял, что я сбегала из дома, взбесился, чуть не убил меня, да мать вмешалась, видно, совесть взыграла, сказала, что сама отпускала меня к друзьям. Он и ей добавил, потом развернулся, хлопнул дверью и ушёл. Лапис вдавливает фильтр сигареты в блюдце, пока ты думаешь о том, насколько разрушительной силой она обладает для твоей спокойной статичной комнаты, и продолжает с того же места и с новой сигаретой. – Вернулся, как он мог не вернуться. Пока мы зализывали боевые ранения, он выпил, вернулся домой и лёг спать. Дрых так крепко, пока мы с матерью утешали друг друга, а потом пока она стыдила меня за мои волосы и говорила смыть цвет сейчас же. Мол, из-за него все проблемы. А не из-за того, что она такого мудака выбрала в мужья. В общем, мы с отчимом заключили негласное соглашение: я ухожу, куда хочу, делаю, что угодно, а он взамен бьёт меня, как я возвращаюсь. Знаешь, если заливать насилие алкоголем, можно не так явно чувствовать треснувшие кости и душевную боль. Я думаю, я выгорела, когда привыкла к тому, что почти всё время была пьяна. Было даже забавно немного, когда я приходила домой бухой, он бил меня за то, что я пила, а потом я запиралась в своей комнате и догонялась. Алкоголь вытеснил меня из моей же жизни, мне больше не было больно и плохо, мне могло быть только мало или достаточно. Я продолжала красить волосы в синий, нормальной краской, добровольно, бросая вызов отчиму. Люди почему-то тянулись ко мне, считали какой-то уникальной, наверное. Я работала на образ: чёрная одежда, синие волосы, тёмная помада, модная стрижка, вино в сумке, подначивающие шутки. Всё стало казаться если не проще, то хоть менее напрягающим, так легко было поплыть по течению, ходить на пьянки и заводить там знакомства, трахаться в спальнях, ванных, на балконах, а потом забывать это и заталкивать в свою память поглубже, поближе к ощущениям боли от каждого удара сомкнутых кулаков. Я стала гостем в собственном доме, от меня отвернулась мать, которую к концу моей школы перевели на другую должность. Периодически они стали уезжать оба, и мать, и отчим валили из города в одно и то же время, и я приглашала тех, кого считала друзьями, пропивать свои жизни в моей квартире. Ты замечаешь в языке тела Лапис ещё один сигнал о том, что история стала принимать болезненный оборот. Она сутулится, нервно убирает с лица волосы, смотрит в сторону, пытаясь отрешиться от тебя. – На одной из таких вечеринок один парень решил, что моё «нет» значит «я хочу жёсткого секса с тобой прямо сейчас, давай поиграем в изнасилование». Мерзкий. Это не было игрой. Может, и было, но для него, а не для меня. С тех пор я ненавижу терять контроль над чем-либо в постели, это очень похоже на пытку, мне нужно стоп-слово, мне нужно знать, что мои партнёр или партнёрша остановятся, когда я этого захочу. Потому что тогда мне ещё повезло, Перл зашла в комнату, которую этот отбитый парень забыл запереть, но я не хочу, чтобы в следующий раз у меня даже не было шансов спастись. Мы с Перл никогда не ладили, ни до, ни после этого инцидента. Она потом почему-то пыталась опекать меня, словно мамочка, я прямым текстом послала её, и она решила, что я неблагодарная тварь. Конечно, я была благодарна ей, но я не готова посвящать всю свою жизнь тому, чтобы правильно отблагодарить её за это. Она пыталась стать мне подругой, но мы больше соперничали и спорили о том, какие должны быть границы у моей самостоятельности, и она во мне разочаровалась. И правильно сделала, я не самый лучший человек. Лазурит стряхивает пепел в блюдце, неосторожно позвякивая кончиком короткого ногтя о край, и опирается боком на спинку стула. Она все ещё не смотрит на тебя, возможно, заставляя себя думать, что она ещё не дошла до ручки, что кому-то рассказывает про всю свою жизнь, и ты видишь, как она с каждым словом доламывает себя ещё сильнее, выпуская из себя затаённые печаль, разочарование и обиду. – Я разочаровала многих людей в этой жизни. По сравнению с остальными людьми, которых я знаю, я такое ничтожество. Я знаю большое количество людей, с которыми мы постоянно встречаемся на вечеринках. Они пьют, веселятся, танцуют, но они не используют эти вечеринки как способ забыться, для них это способ повеселиться и заняться тем, чем они обычно не занимаются, например, пьяным сексом. По-моему, все состоявшиеся пары любят это. А я и так пью почти каждый день, и для меня вечеринки – это единственное время, когда я живу, потому что я могу разливать всем напитки и искать себе партнёра или партнёршу на вечер, я чувствую себя естественнее, когда я хотя бы немного пьяна, и, что самое ужасное, это перестало меня напрягать. Знаешь, вообще, кажется, очень много людей хотят общаться со мной, но они не понимают, что за моей улыбкой и предложением пойти в курилку не стоит ничего, никакой симпатии к ним и никакого предложения пообщаться ближе. Люди тянутся, и я не понимаю на что. Я незажжённая лампочка для ночных комаров, я прозрачный цветок для пчёл, так почему люди привязываются ко мне? Что во мне такого, что они не видят мою внутреннюю бессмысленность и пустоту? Ты почти хочешь перебить её и объяснить то, как видишь это со своей стороны, со стороны человека, для которого уже вошло в привычку перепланировывать свой день после приглашений Лапис и незаметно спускаться с её чердачного закутка в корпусе вуза, но она громко вздыхает и уводит разговор в другое русло. – Я знаю, что если найдётся человек, к которой привяжусь я, то я стану огромной светящейся лампочкой для неё, и она сгорит от того, что я с ней сделаю. Ненавижу привязываться к людям. Ты меня понимаешь? – она обращается к тебе первый раз за весь долгий рассказ, остудивший ваши кружки и погасивший фонари на улице, но ты даже не можешь ответить на её вопрос. Она делает короткую паузу и вновь отворачивается. – Я вообще не просто так к тебе пришла. – И за этими словами ты видишь неозвученную просьбу «не привязывайся ко мне». Ты была бы рада этого не делать. Лапис действительно разрушительный человек, ты понимала это и без её рассказа. Девушка одной рукой достаёт из кармана лежащей на коленях толстовки твою резинку для волос и кидает в твою сторону. – Отчим нашёл это в гостиной, понял, что я приводила домой девушку, а потом нашёл твои волосы в водостоке. В общем, небезосновательно решил, что я занималась лесбийским сексом прямо в его доме, – с издевательской интонацией говорит она, но ты видишь, как её слегка потряхивает. – Поэтому ты решила сбежать ко мне? – поинтересовавшись, подаёшь свой голос ты. Она медленно ведёт плечом и выдыхает дым в сторону от тебя. – А куда мне ещё идти? У тебя нет ответа. Тогда ты осторожно отставляешь кружку, ждёшь, пока она потушит уже третью сигарету, и медленно встаёшь из-за стола. Она, поняв твой безмолвный посыл, поднимается следом, убирает волосы в небрежный пучок и идёт в кровать. Ты достаёшь футболку из шкафа, предлагая её, но Лапис лишь стаскивает с себя всю одежду, выглядя так, словно у неё даже не осталось моральных сил на стыд, и игнорирует тебя, забираясь под одеяло. Ты переодеваешься и ложишься рядом. По-хорошему, тебе стоит расчесать свои волосы, но вымотанная Лазурит занимает все твои мысли сейчас, и ты натягиваешь одеяло на плечо, сложив ободок с волос и телефон на прикроватную тумбу. Твоя рука осторожно ведёт по талии девушки, но та своей холодной ладонью убирает её. – Я не обнимаюсь ночью в кровати. – О, может мне вообще на пол лечь? – со смешком выдыхаешь ей в спину ты, но та вздрагивает всем телом, которое ты только можешь видеть из-под одеяла, и ты просто придвигаешься чуть ближе к ней, несмотря на терпкий запах табака от всей её фигуры и немалую ширину твоей кровати. Проходит какое-то время, ты близка ко сну, и твоё восприятие мира постепенно искажается, мешая в одну реальность наступающие сонные видения и соседствующую с тобой синеволосую реальность. Она, когда ты замолкаешь и закрываешь глаза, отклоняется назад так, чтобы ты могла слышать её, пока отчаянная сонливость не забирает тебя к себе: – Знаешь, говорят, что малознакомым людям очень просто выговариваться, потому что тебе всё равно, что они о тебе подумают, – ты приоткрываешь один глаз, видя мутный профиль Лапис перед собой, когда она добавляет: – Тебе было – очень, очень сложно. Ты засыпаешь. Мелодия будильника врывается в твою голову, заставляя вернуться из непродолжительного забытья в реальность, сметая память о каком-то напряжённом сне в мусорную корзину, и ты спешишь выключить её. Ты возвращаешь руку обратно в кровать, медленно поворачиваешься направо и встречаешься взглядом с голым плечом Лапис, на котором отчётливыми контурами проступает зеленеющий синяк. Тогда на тебя начинают накатывать волны эмоций, которые были подавлены вчера, не выражены словами поддержки, которые были свёрнуты в комок и затолкнуты глубже, чем ты могла представить. И в этот момент ты тонешь в жалости к Лапис, в желании забрать её к себе и запереть в своей комнате, чтобы отчим никогда её не получил, в потребности прижать её к своему телу и вплавить её внутрь; она сильная, но ты сильнее, и ты начинаешь хотеть дать сдачи всем тем обидам, в которых она погрязла, и с которыми не справилась. Ты бы даже не стала спрашивать её разрешения. Твоя рука находит её бедро, оглаживает его, ты слышишь тихое хихиканье рано проснувшейся девушки, и она разворачивается лицом к тебе. Следы её недосыпа под нижним веком почти цвета её растрёпанных волос, упавших на лицо, чистые губы расплываются в намёке на улыбку, и ты ведёшь широкой ладонью вверх к её освобождённой груди, когда она запускает свои пальцы в твои светлые волосы. Она не выглядит отдохнувшей, возможно, тяжёлые мысли терроризировали её всю ночь, или её бессонница просто пыталась убить её, но она не подаёт вида, наматывая твои волосы на руку и придвигаясь ближе к тебе. – Я могу опоздать на пары, – говорит она, и это не тон «давай опоздаем», а тон «давай прекратим». Ты удивляешься, фыркаешь, смотришь на неё и проводишь ладонь по шее, держа смуглое лицо так, словно оно являлось самой ценной и самой хрупкой вещью. – Совсем нет времени? Обычно ты встречаешься со мной только ради этого, – медленно моргаешь ты, устанавливаешь зрительный контакт и щекочешь пальцем ухо девушки. – Обычно, но, может быть, не в этот раз? – с намёком на вопрос ухмыляется она. – То есть ты приходила только ради вчерашнего разговора? – Не помню ничего из вчерашнего. Вроде мы выпили чай и пошли спать, чтобы сегодня успеть на пары. Предлагаю поторопиться, – проговаривает она с той же хитрой интонацией, залезает на тебя и переворачивается через, спускаясь босыми ногами на пол. Она надевает свою смятую юбку и ныряет в твою футболку, заправляя её, суёт заметно опустевшую пачку сигарет в карман толстовки и набрасывает её на себя. Ветер из открытой вечером форточки с утра оказывается прохладным, Лапис распускает неаккуратный пучок волос и пытается причесать их пальцами около зеркала, пока ты смотришь на то, какой маленькой она выглядит в твоей оранжевой футболке. Ты понятия не имеешь, почему она надела её, а не свою короткую майку. Но ты видишь эту майку в кровати справа от себя, скомканную, с влажными следами на ней, и в тебя снова ударяет мысль о том, что Лазурит не доверяет тебе. Она скрывает свои эмоции. Она явно заталкивает в себя всё то, что выронила в начале ночи, и ты не можешь спросить её об этом так, чтобы она не ушла из твоей комнаты навсегда. Она может уйти от тебя. Следующее решение даётся тебе с большим трудом, но ты встаёшь с кровати, потягиваешься и начинаешь расчёсывать свои длинные волосы. Ты видишь, как Лапис улыбается тебе в зеркале краем губ. Ничего не выглядит необычным. Ты собираешься много думать о том, был ли рассказ Лапис доверием или проверкой, что являлось изначальной целью её прихода, сможешь ли ты когда-нибудь поведать свою историю ей, будет ли она нужна. Но в данный момент ты знаешь только то, что ваши отношения изменились, сдвинулись с точки «партнёрши в постели», и ты не собираешься упускать этот шанс. Возможно, когда-нибудь ты сможешь забрать её, если отчим сломает её окончательно, и это достойно оплатит то, что ты потеряла, привязавшись к ней.