Ларин

- Ларин. - Хованский. Это была их первая встреча. Дмитрий, одетый в аккуратный черный костюм и белую рубашку, с настороженным взглядом зеленых глаз выглядел на фоне молодого Хованского просто великолепно. И если бы Юра знал, во что выльется это знакомство, он бы оттолкнул протянутую ладонь, обложил бы матами этого темного рыцаря и ушел, никогда не вернувшись. Но он не знал, а потому пожал бледную ладонь своей, чуть дрожащей. Они были коллегами по цеху - так сказал Ларин. Оба начинающие блоггеры, оба были связаны с Мэддисоном (хотя сам Хованский не видел этих двоих в непосредственной близости, но спрашивать не решался - не его дело). И хотя контент у них был совершенно разный, и стиль ведения у них разнился, они часто встречались - критиковали, одобряли, спорили. У Ларина был совсем маленький канал, едва ли наберется под десяток тысяч человек, но Хованский признавал что видео были весьма неплохие. - Только, бля, меньше умничай. И увидишь - люди-то потянутся, лавэха замутится! - Юра хихикнул, останавливаясь у собственного подъезда. Иногда они совершенно случайно встречались на улице (Питер настолько маленький?) а Ларин, проводив его до дома, всегда после этого один уходил в ночь. - Чем меньше я "умничаю", тем меньше себя уважаю. Пускай уж люди сами постараются что-то понять, ради их же блага. Юра лишь махал рукой на это, называл Ларина "жлобом" и предрекал смерть в одиночестве. Ларин предрекал ему смерть от рака печени. Хованский не понимал, как так получается что о Ларине никто не говорил. Не то что не говорил, его... Словно вообще не знали. Иногда, общаясь с Мэдом или с кем-то из знакомых он вскользь упоминал этого "мразотного вида дрыща", но все лишь непонимающе косились и пожимали плечами - нет, не слышали. Жизнь с каждым днем, казалось, становилась только лучше. Юра становился популярнее, и любой хайп шел ему только на пользу. Самые свежие видео он первым делом показывал Ларину. Они сидели в парке, или на перилах над каналом, на остановке, в кафе и тихо переговаривались. Ларин морщился, фыркал, раскрывал все огрехи видео, словно хирург вскрывает скальпелем живую плоть. Но, неизменно, с какой-то покровительственностью в голосе хвалил: - Провал - тоже результат, хотя в этот раз уже не так плохо. Ларин никогда не приглашал к себе домой, Хованский не знал даже адреса. Шифровался этот пидор хорошо. А потому, когда наступили первые самые сильные холода, а все мало-мальски приличные кафе заполонили люди, Хованский пригласил Ларина посидеть у него. - Или можем пойти в шавушную. Я знаю одну где делают эту ебананину, ну, веганскую. Хотя это даже не шаверма, а так, лаваш с овощами. Ларин очень знакомо морщится и знакомым тоном выдает: - Лучше к тебе. Все в нем уже такое знакомое. Маленькая, грязная, холостяцкая квартира. С того момента как туда начал ходить Ларин она почти незаметно преобразилась - грязное белье уже не было разброшено, где попало, а дожидалось своей участи в аккуратной кучке в самом неприметном углу. Растения, чахнущие на подоконнике, начали немного оживать, потому что Ларину стало их совсем немного жалко и он начал их поливать нормальной водой, а не недопитым пивом, как это делал Хованский. - Эти растения, между прочим, нам кислород производят. Будь благодарен, мразь. Да, в квартире и вправду было уютнее. И даже наступившая оттепель не смогла их выгнать из четырех стен. Вроде бы, звучит как что-то хорошее... До того момента как Ларин исчез. Юра заметил это не сразу. Спустя неделю, наверное, когда новое видео было готово. Он вдруг понял, что не знает о нынешней жизни Ларина ничего. Он знал вскользь о его прошлом, семье, но не знал ни нынешнего адреса, ни телефона. Обычно они... Просто сталкивались на улице, и Юра утаскивал критика за собой. Он всегда появлялся, когда был нужен... - Ну и где ты, бля, теперь? Когда твой кумир пропадает - ты стараешься его заменить. Пьедестал не должен пустовать. Ларина не было уже две недели, и на место недоумения ступила злость. Да какое, блять, ему дело вообще? Канал Ларина не обновлялся, число подписчиков не менялось. Ничего, что могло бы прояснить ситуацию, даже гневных комментариев не было, как будто аудитория этой мрази положила на него болт. Ну, раз другим нет дела, почему именно он должен жопу рвать? И он забыл. Постарался забыть. За время общения с Лариным он отдалился от Мэда, но сейчас снова сблизился с ним, прислушивался к советам. Прошло совсем немного времени как пьедестал внутри него снова начал пустовать, но пустота эта была уже свободной, такой, какую ощущаешь когда хоть немного повзрослел. Или вошел в возраст максимализма, но для этого Хованскому было уже поздно. Он стал больше пить. Водка, пиво, вино, ликёр, виски - всё это было неотъемлемой частью тусовок, в которые он стал вхож последнее время, хотя предпочтение, конечно, он все еще отдавал пиву. И вот, когда вроде бы все внутри давно уже улеглось, когда перед глазами перестал плыть в толпе образ в черном твидовом пальто, он объявился. Восставший из мертвых, сука. Ебучий черт из табакерки. Он похоронил его сотню раз у себя в голове, но еще больше раз ему снова хотелось поговорить с ним о чем-нибудь. Сказать ему емкое "мразь", и что бы тот в ответ посмотрел жестко-понимающе, и, может, улыбнулся. Он улыбался редко. Последние несколько месяцев, казалось, были особенно тяжелыми, а потому Хованский искал утешения и поддержки в алкоголе. Что делало его дни тем тяжелее и муторнее, чем больше он утешался. Он с самого утра предчувствовал, что случится что-то. Правда он не знал, что сразу так много. Глаз, в который зарядил Нойз, горел, но еще сильнее горело его самоуважение. - Не ну вы бля видели что этот петух творит?! Голос его громким эхом разносился по крыше, да так, что у самого уши закладывало. Его обступили сочувствующие и любопытствующие, и, собственно, почему бы этим не воспользоваться? Хованский начал в красках описывать что он думает по поводу всей это ситуации в целом и всей родни Нойза в частности. Но, во время этого концерта, он заметил в толпе, в задних рядах... Кто-то похлопал его по плечу, кто-то предложил принесенный из бара пакет со льдом. - Бля, ща буду. Прорвавшись через толпу, он ринулся к краю крыши и посмотрел вниз. Не может быть. Настолько быстро он, наверное, никогда не бегал. Слетев вниз, он выбежал из бара на тротуар и тут же огляделся. Кусок плаща мелькнул за поворотом, и Хованский, словно гончая, помчался за этим следом. За поворотом его ждал его кошмар. Кумир его юных лет. Ебучий Ларин. Юра бы не спутал этот затылок. Он шел, даже не подозревая что за ним кто-то бежит, да и не узнал бы он этого, если бы не Юрино: - Эй, мразь! Ларин плавно останавливается и поворачивается. Он совсем не изменился за эти прошедшие года, в отличие от Юры. И Хованский может поклясться что именно этот взгляд он видел сквозь толпу. - Здравствуй, гнида. Хованский пытается восстановить дыхание, и не знает, как реагировать - ему все еще не верится. - Что, бля, даже по-человечески поздороваться не можешь? Совсем одичал в этой своей дикой жопе, в которой пропадал последнее время? Юре не хочется, но в голос его явно прорывается обида. Ларин тихо и еле заметно улыбается (все его улыбки похожи на хищный оскал), и парирует: - Я же поздоровался. Он запрокидывает голову, смотря на здание: - Не хочешь прогуляться? Ну как тут откажешь? Они сидят вдвоем в небольшом уютном кафе. Пространство затенено, и лампы разливают вокруг мягкий синий с фиолетовым свет. Столик в самом дальнем углу, одна бутылка вина на двоих - Ларин любит вино. Но сейчас он не пьет, а лишь с какой-то потаенной грустью смотрит на Хованского - тот пригубил уже третий бокал. Юра больше рассказывает, чем слушает. Чем сейчас живет, вот, копит на новую квартиру, телок вокруг него прибавилось, а вообще что-то печень побаливает. Хованский говорит как можно больше обо всем, лишь бы не задать интересующий вопрос - ты где, бля, был? Ты почему, сука, вернулся? Именно сейчас? Ларин внимательно слушает, лишь изредка кивая и задавая какие-то вопросы. Больше он хмурится, хмыкает, иногда отворачивается. Когда рассказ Хованского подходит к концу, они еще какое-то время сидят в тишине, пока Ларин не встает, поглядев на наручные часы. - Ты молодец, Юра. Но, все же... - Он кладет ладонь на почти пустую бутылку, отодвигая её в сторону. - Будь аккуратней с этим. Это не тот путь, и ты это знаешь. Хованский хочет попросить его пойти нахуй. Или еще куда подальше. Хованский хочет спросить какое ему, Ларину, вообще до этого дело. Но вместо этого он упирается полупьяным взглядом в собственные руки, а, когда все же поворачивается, дабы сказать уходящему Ларину на прощание пару ласковых - то критика уже нет. Хованский отхватывает штраф за хулиганство, когда в приступе ярости разбивает бутылку о стену в кафе. Хованскому хочется напиться до состояния алкогольного отравления. Он снова забыл спросить у Ларина его телефон и адрес. Дни проходят за днём в злобе и желании пить. Но каждый раз, когда он прикасается ко второй бутылке пива, перед глазами встает образ аккуратного Ларина, в его глазах плещется грусть, а губы шепчут: "Не тот". И он отставляет бутылку. Лучше, блять, любой кодировки. Но, даже когда спустя месяц он перестает искать знакомые глаза в толпе, злость его никуда не уходит. Почему так? Она концентрируется внутри, большим, обжигающим змеем обхватывает сердце и сливается с ним. Лишь спустя несколько лет она ослабевает. Под потоком новых знакомств, взлетов, падений и проектов она притупляется, пока от неё не остается лишь блеклая, словно полиэтиленовый пакет, оболочка. В такой пакет можно положить его сердце и выбросить в урну. Именно поэтому когда, по прошествии всего этого времени к нему в квартиру стучится Ларин, просясь переночевать, он с почти легким сердцем шлет его нахуй. Хованский немного подвыпивший, и ему кажется, что это снова его мозг решил так гнусно поиграться. Ларин совершенно не изменился, но откуда он узнал новый Юрин адрес? У него толстый рюкзак за спиной, небольшой чемодан стоит рядом с ногами, а в глазах ожидание, будто у уличного щенка. И Хованский закрывает перед ним дверь. Он никогда не велся на щенячий взгляд. Ларин приходит еще пару раз, но Юра, даже будучи трезвым, все равно оба раза закрывает перед ним дверь. Хотя сейчас его уже грызут сомнения. Ломается он, когда, возвращаясь домой поздно вечером, он видит Ларина, сидящего на скамейке и брынчащего что-то на своей ебанной укулеле. Как менестрель для своей принцессы. Юра не знает, где он ночевал все это время, и почему так настойчиво рвется к нему, но выглядит Ларин довольно опрятно. Подходя ближе, Хованский убеждает себя в том, что он просто боится, ведь Ларина могут отпиздить местные гопники, приняв его за пидора. Фиолетовый бы ему не пошел. - Ты можешь пожить у меня пару недель, но при условии, если ты мне всё расскажешь. Юра нависает над Лариным, отбрасывая на него тень. - Всё. Ларин кивает. Будто соглашается на сделку с дьяволом. Они всю оставшуюся ночь сидят на кухне, под светом лампы. Хованский помнит свои прошлые ошибки. Он спрашивает адрес - у Ларина больше нет квартиры, по обстоятельствам, которые он не хочет раскрывать. Он спрашивает сотовый - Ларин без вопросов диктует свой номер. А когда Хованский спрашивает, как мечтал давно: "Что, блять, за хуйня?" - Дмитрий всё обстоятельно рассказывает. Да так, что и не подкопаешься. С того вечера проходит уже намного больше пары недель, а Ларин и не думает съезжать. Так же как и Хованский не думает напоминать ему об этом. В ночь заселения Юрий задал вопрос: - Съебешь еще куда-нибудь? И получил в ответ твердое: - В ближайшее время - нет. Так Ларин получил в свое полное распоряжение гостевую комнату с её диваном, телевизором, столиком и всем остальным. А гости в квартире у Хованского резко сократились. Дмитрий снова начал снимать видео, и его уже давно умерший канал возродился. Неожиданно, число подписчиков начало расти, так же как и просмотры, и комментарии. - Наверное, люди стали чуть умнее, - задумчиво изрекал критик. - Наверное, кто-то пользуется накруткой, - поддразнивал его Хованский. Жизнь с соседом была... Странной. Хованский больше не искал, как это было раньше, одобрения критика, но все равно с удовольствием слушал его комментарии по тому или иному поводу. В последнее время они были больше из разряда на "отъебись". - Значит ли это что мои видео настолько хороши, что там даже не к чему придраться? - Это значит, что твои видео - шлак, и комментировать их - себя не уважать. У них теперь были общие небольшие совместные праздники. Когда счетчик подписчиков на канале у Ларина достиг пятисот тысяч, он заявил, что они обязаны это отпраздновать. Он ушел, а вернулся с парой бутылок вина. Хованский, посмеявшись, сказал что ради такого вино точно не будет пить. Они сидели на кухне, расслабленные, а Ларин выглядел даже довольным. Каждый потягивал свой напиток. Вино Ларину подходило. Они изредка начинали ленивый разговор, но оба понимали что сейчас они могут просто посидеть в тишине. - Дай-ка, - Хованский протягивает руку, берет открытую бутылку вина и делает большой глоток. Он ожидал чего-то терпко-сладкого, как сам Дмитрий, но на языке что-то непонятное, почти безвкусное, почти вода. - Что за говно ты пьёшь? Ларин на это хмыкает и говорит, что ему достанется больше. Спустя время и еще пару бутылок пива Хованский внимательно смотрит на сидящего напротив мужчину и спрашивает: - А ты опьянеешь от этого? Ларин хитро щурится в ответ, и его глаза напоминают лисьи. Злые лисьи глаза. - А ты хочешь увидеть меня пьяным? Они молча расходятся, больше не вспоминая об этом разговоре. Но маленькие праздники продолжают справлять. Хованский говорит друзьям, что у него дома поселился очень пугливый кот который не любит гостей, и потому к нему ходить нельзя. В один из редких дней, когда Ларина не было дома, Хованский заходит на его половину квартиры. Формально, это все еще его жилплощадь, а Дмитрий тут - гость. Он видит лежащую на разворошенном диване укулеле и, несколько секунд поколебавшись, бережно прикасается к инструменту. Удивительно, но его пальцы знают как зажимать струны. При этом у него даже получается какая-то мелодия. Он кладет инструмент на место, и его не палят. Хованский ходит с этим пару дней, пока не решается подойти к Диме и в открытую попросить инструмент. Критик смотрит с недоверием, поглаживая корпус пальцами, словно руку любимой девушки. Но, все же, дает инструмент. Хованский играет тихо и не очень уверенно, потому что не знает, откуда это все взялось. Но мелодия получается. Робкая, словно проклюнувшийся птенец. Ларин, сидя на диване и прикрыв глаза, слушает, а когда Юрий прекращает играть, улыбается еле заметно. Забирает свою красавицу из чужих рук и играет сам. Его игра быстрая, отточенная и страстная. У Ларина много было скрытых талантов, наряду с не скрытыми. И все они, при жизни с ним бок о бок, так или иначе раскрывались. Но были и не только они. Юрий узнал, что у Ларина были панические атаки. Они наступали не так часто, и по большему счету ночью. В самом начале их сожительства Юра нет да нет, а слышал ночную возню в коридоре. Один раз он вышел посмотреть, что же там творит Ларин. Увидев бледного, испуганного, с трясущимися руками критика Хованский на миг даже испугался, что что-то случилось. - С тобой все в порядке? Ларин дернулся, посмотрел в сторону Юрия и, подумав мгновение, неуверенно кивнул: - Да. Но чем дальше, тем невыносимее становилось. Не Ларину (хотя тут Хованский был не уверен), а самому Юре. И вот, в одну из ночей, придя на кухню из-за странного сушняка, дерущего горло, он глотнул воды из-под крана, а на обратно пути до своей комнаты услышал какое-то копошение в гостевой. Испытывая смешанные чувства, он заглянул внутрь. В полутьме сперва было плохо видно, но когда глаза привыкли он увидел Ларина, который сидел, сжавшись, на разворошенном диване. В темноте он совершенно не был похож на того мужчину, что представал перед ним днём. Он сидел, не обращая внимания на Юру, пока тот не сделал шаг в комнату. Дима резко повернул голову, словно зверь, вспугнутый охотником, и застыл так. Юра тоже застыл, и так он простоял на месте несколько минут. Оцепенение первым спало с Хованского, сменившись какой-то больной уверенностью. Он быстро подошел к Диме и, помедлив, взял того за руку. Ларин дернулся. Хованский медленно повел не сопротивляющегося Ларина по квартире, словно слепого и, доведя до своей комнаты, укутал того в одеяло. Дима принимал это как данность, ничего не спрашивая и не говоря. Заснули они на одной кровати и, пусть Хованскому было немного прохладно без одеяла, он безраздельно отдал его Диме. Всю ночь он обнимал Ларина, посапывая у него за спиной, и критик, в качестве исключения, спустя час смог провалиться в темноту сна. На утро они не обсуждали эту ситуацию, как не обсуждали многое, что творилось между ними, но Ларин получил молчаливый доступ к кровати Юры в самые тяжелые моменты. Условие было лишь одно - своё одеяло. И, вроде бы, это была не такая уж плохая жизнь... Но, как было и раньше, оно быстро закончилось. Хотя, Хованскому и пять лет показались бы мигом. - А я тебе говорил, - в голосе Ларина, ступившего в палату, слышится грусть. Хованского привезли в отделение несколько дней назад. Печень работает на износ. Кто бы мог знать, что давнее предсказание Ларина будет правдой. Критик выглядит бледнее обычного, но в лице не меняется. Тоже скучающе-злобное выражение, хотя Хованский уже научился читать за этим многое. Вот и сейчас он нервно разглаживает пальцами рукава больничного белого халата - волнуется. Холодный, осенний ветер бьётся в окно, да так, что стекло звенит. - Я видел твоего донора, знаешь. Славный малый. Умный, начитанный. Фамилия только смешная - Уткин. - Ларин подходит ближе, смотрит задумчиво на стул рядом с кроватью и подходит к окну. Хованский шикует - у него одноместная палата. - А я-то думал, что моим донором будешь ты. Вот и оплатил бы всё время своего проживания у меня, - Хованский криво усмехается, и посмотревший на него Дмитрий усмехается точно так же. - Даже кусок моей печени с лихвой покрыл бы эту задолженность, так что хуй тебе. Хованский смеется. Он еще, блять, поживет. Потому что если бы он знал, что умирает, он сейчас бы не смотрел на Ларина. Он сделал бы кое-что другое. Юрий слышит звук отпирающегося окна, а потом рядом с его кроватью оказывается Ларин. - Закрой глаза. Хованский хочет задать множество вопросов, но вместо этого покорно опускает веки. Он чувствует что-то на губах. Что-то теплое, мимолетный, давний привкус водяного вина, что-то влажное. Он тянется рукой, чтобы погладить эти волосы, которые гладил во время панических атак. Он хочет найти эти пальцы, которые порхали по струнам, и переплести их со своими. Он хочет посмотреть в эти глаза, злые лисьи глаза, и увидеть в них такое же опьянение, которое сейчас плещется в его. Но, как только он ощущает кончиками пальцев что-то, хлопает оконная рама. Рука хватает пустой воздух. А губы горят. Хованский, стискивая зубы, не открывая глаз, отворачивается на бок, плотнее кутаясь в одеяло. Он сжимает веки плотнее, до белых точек. Если очень захотеть... Он тянется рукой к прикроватной тумбочке, вслепую нашаривает телефон и, словно мальчишка, укрывается одеялом с головой. Только там он осмеливается открыть глаза. Он быстро набирает номер, который ни разу не набирал. Но он помнит его так, будто его сказали только минуту назад. В палату входит сестра и, всплеснув руками, бежит закрывать окно. Ветер воет и не желает уходить, а Хованскому приходиться вынырнуть из своего темного царства. Его расспрашивают о самочувствии, говорят дату операции. А мысли его витают совсем в другом месте. Заметив легкую рассеянность пациента, сестра решает на время оставить его одного. Как только девушка в белом удаляется, Хованский ложится обратно, снова набирает номер и сует телефон под ухо. Он проваливается в тревожный, без сновидений, сон, почти сразу же как холодный, безэмоциональный голос отвечает ему: "Данного номера не существует".