Выпив что-то подозрительное, немедленно вали спать в другую комнату!

Утро Сакаты Гинтоки в тот осенний день началось весьма своеобразно. Пожалуй, даже своеобразнее, чем обычно. — Гин-ча-а-ан!!! С Днём рождения, Гин-чан! — Кагура с разбегу плюхнулась прямо на футон бедного мирно спящего кудрявого ленивца, едва не сломав ему несколько рёбер. Следом плюхнулся Садахару, радостно гавкая и слюнявя всё и всех. — Теперь твои маразм и импотенция ближе ещё на год, ару! — девочка выглядела невероятно довольной тем, что поздравила его первая. Всё-таки, этот великовозрастный балбес стал для неё и мамой, и папой, и несносным старшим братцем в одном кудрявом обличии. Гинтоки, по понятным причинам, счастлив не был:  — Что же ты творишь, дурында… — просипел он. — Гин-сан так скоро сломается! И вообще, брысь с моего футона, нас могут неправильно понять. Ничуть не смутившись, Кагура вприпрыжку унеслась готовить завтрак, напевая под нос какую-то незамысловатую песенку. Обычно, если Гинтоки не страдал похмельем, он делал это сам — иначе рис с яйцом с самого утра пришлось бы есть до конца своих дней. Но сегодня этот рис с яйцом будет самым вкусным на свете. Прекрасно, когда тебя так любят детишки, что о завтраке можно не волноваться, не так ли? Гинтоки хмыкнул про себя, блаженно прикрыл глаза и подложил руки под голову, намереваясь насладиться остатками сна.  — Вставай сейчас же, кудрявый ублюдок! — голос бабки Отосе прямо над ухом нарушил идиллию, и она с громким треском лопнула, превратившись в прах.  — Да вы все, никак, издеваетесь? — протянул Гинтоки, разлепив веки. Бабка курила сигарету и смахивала пепел прямо на его одеяло. — Ты чего творишь, старая карга?! Старуха присела на корточки, угрожающе тряхнув сигаретой над лицом Сакаты и, внезапно расплывшись в улыбке, по-матерински ласково потрепала Гинтоки по кудрявым серебряным волосам:  — С Днём рождения, балда.  — Э? — недоумённо спросил он. — Я точно проснулся? И, пока самурай был в ступоре, коварная бабка не преминула этим воспользоваться: костлявая рука резко сжала волосы и больно их потянула:  — Где аренда за два месяца, а, чёртов кретин?!  — Я всё верну, аники, я правда всё верну! Ай-та-та-та-та, больно, больно же, Гин-сан не хочет копировать Умибозу!

***

Когда старуха, вдоволь поиздевавшись, отпустила его, Гинтоки, дабы не провоцировать более карму, поспешно ретировался в ванную, надеясь, что там его никто не достанет. Как же он ошибался… Стоило бедняге склониться над ванной, как в прозрачной воде, оставшейся с вечера, он заметил то, чего там уж точно быть не должно было.  — Э?! Э-э-э-э-э?! — кудрявый попятился спиной к двери, нашаривая вслепую за спиной дверную ручку, а из ванной с плеском вынырнула чья-то бледно-синяя рука и ухватилась за бортик:  — Гин… са-а-а-ан… — прохрипело чудище, подняв мокрую голову с аквалангом на ней. — Твоя Саччан хочет сделать тебе особый подарок! Чудище необычайно резво вывалилось из ванны, на поверку оказавшись совершенно голой девушкой с искусственно прикреплённым русалочьим хвостом. Извиваясь, как огромный и довольно жуткий червяк, девушка быстро поползла к Гинтоки на манер гусеницы, сверкая маньячным блеском в глазах за толстыми очками.  — Мля!!! — заорал Гинтоки, чисто машинально что есть силы треснул ногой чудище и, нашарив наконец дверную ручку, выскочил из ванной быстрее, чем ветер. В тот же миг в дверь раздалось громкое «бум!». Следом всё утихло.  — Да ну вас нахрен, — сипло проговорил мастер на все руки и схватился за сердце, облокотившись на злосчастную дверь. — На кухне умоюсь. Надеюсь, хоть там извращенцев не будет!

***

На кухне уже сидела Шимура Таэ, ласково улыбаясь над огромной тарелкой тёмной материи, которая угрожающе пускала странные фиолетовые испарения.  — А, Гин-сан, — заметила она мастера на все руки, который, понимая, что если его заметят — от поедания несъедобной дряни не отвертеться, решил не выдать себя и тихо закрыть дверь с другой стороны. — С Днём рождения! Я специально для Вас испекла праздничный торт, не хотите ли попробовать?  — Знаешь, Отае-сан, — нервно улыбнулся Гинтоки, всё так же пятясь назад, — у меня ведь совсем нет времени, я так спешу, так спешу…  — А я говорю, не хотите ли попробовать мой торт? — она, не переставая улыбаться, зловеще хрустнула костяшками кулачка. «Ками-сама, мне трындец, мне точно трындец!», — в панике подумал Гинтоки. Решив, что нужно любой ценой спасаться от отравления неведомым ядом, он спешно перевёл тему:  — А где же Пацсан? И Кагуры что-то не видно, — он заозирался по сторонам.  — Не знаю. Я попросила их снять пробу с торта, а после этого они вдвоём резко вскочили и куда-то удрали.  — Правда? Какой ужас! Кошмар! Дети средь бела дня пропадают! Я пойду их искать! Йородзуя Гин-сана не может состоять из одного только Гин-сана, кто-то должен делать вместо него всю грязную работу! — с этими словами Гинтоки, не веря своей удаче, вылетел прочь из Йородзуи. Осень ещё не вступила в свои права окончательно, и октябрь выдался непривычно тёплым. Солнечное утро позолотило стены близлежащих домов, а сам кватрал Кабуки выглядел словно бы празднично. От такой прекрасной пасторали настроение у Гинтоки постепенно пришло в норму, и самурай справедливо решил, что настало время поздравить самого себя, купив-таки то огромное шоколадное парфе с тройной порцией сиропа и мороженого и большой пакет клубничного молока. В его любимом недорогом, но очень хорошем кафе народу почти не было — утром сюда заглядывала только пара-тройка офисных клерков, чтобы зарядиться кофе в начале рабочего дня да прихватить пончиков, чтобы уровень сахара в крови стабильно зашкаливал. Но только серебряный воин пристроился у окна, как в зал вошли потерянные недавно Шинпачи с подставкой для очков и Кагура. Гинтоки поспешно прикрылся схваченной со стола позавчерашней газетой, надеясь, что выглядит ни разу не подозрительно.  — Что возьмём, Кагура-чан? — спросил Шинпачи. — Батюшки, сколько же тут сладостей! Теперь я понимаю, за что Гин-сан так любит это место.  — Гм… как насчёт вот этого? Эклеры, конечно, вредны для фигуры, зато вкусные! — раздался голос Кагуры.  — А ещё можно взять шоколад. Кто в здравом уме и без аллергии не любит шоколад?  — И молока, от него растут!  — Клубничного!  — Точно! «Дети-дети, они так меня любят, это ведь прекрасный подарок», — трогательно вздохнул про себя Гинтоки, сдерживая скупую мужскую слезу. В это время детишкам принесли заказанную ими огромную гору сладостей.  — Ну что, Кагура-чан? — улыбнулся Шинпачи. — Начали?  — Начали! — и тут девочка вынула непонятно откуда секундомер. Очкарик и ято принялись на скорость поедать всё, что только что купили. Гинтоки понял, что челюсть придётся подбирать.

***

Из кафе-кондитерской пришлось бежать через чёрный ход. Кагуре приспичило оглянуться именно в тот момент, когда Гинтоки выглянул из-за газеты и громко крикнуть:  — Увидела!  — Нет, не увидела! — ответил Гин-сан и пустился в позорное бегство. Выбежав к мусорным бакам, кудрявый заметил, что ближайший из них какой-то неправильный, но, памятуя обо всех ошибках сегодняшнего дня, благоразумно решил оставить его в покое и как можно скорее уносить ноги от всего странного и загадочного. Вот только мусорный бак в покое его не оставил, схватив за рукав кимоно невесть откуда взявшейся рукой:  — Нет, Гинтоки, я не хотел верить, но, похоже, ты потерял сноровку! С Днём рождения и возьми вот это, — подозрительная рука протянула брошюрку с откровенно дурацким названием: «Почему вступление в ряды „Джоишиши“ помогает вернуть кудрявым лузерам их былую удачу».  — Зура, какого хрена?!  — Не Зура, а Кацура. И вообще, захочешь спрятаться от Шинсенгуми — не только в бак полезешь, — назидательно ответили из бака.  — Попался, чёртов Кацура! — помойку разнесло взрывом, и когда дым рассеялся, бак был открыт, но в нём уже никого не было — Юность благородной ярости поспешно смылась под шумок, а ругающийся солдат первого отряда Шинсенгуми тщетно пытался исправить заевший механизм в дымящейся базуке.  — А, данна, с Днём рождения. Вы, кстати, случайно, не шизофреник? Мусорные баки сами по себе не разговаривают, — заметил неслышно подошедший сзади Окита.  — Я уже сам и не знаю, — Гинтоки поспешно спрятал опаленную брошюрку в кимоно. Вернуться в Йородзую Гинтоки решил как можно тише — с него хватило того, что происходило сегодня. А ещё ведь даже не полдень! На его диване в прихожей сидело два гостя. Один был одет как полная, абсолютная и неисправимая деревенщина: в красном плаще, сандалиях-гэта и несуразных тёмных очках, сейчас сдвинутых на густые каштановые кудри. Он постоянно рассказывал бородатые анекдоты, с которых сам и смеялся неповторимым смехом, чем несказанно раздражал второго — в военной форме и с тлеющей в зубах сигаретой. Шинпачи и Кагура изо всех сил разбавляли повисшее в воздухе лёгкое напряжение.  — А вы что здесь забыли, идиоты? — обессиленно простонал Гинтоки.  — Ой, Кинтоки! Вот ты где, аха-ха-ха! Я и не заметил, как время прошло! Хиднисата-сан отличный собеседник, правда, Хиднисата-сан?  — Я Хиджиката, мать твою, сколько ещё раз мне повторить?! — бедолага-замком явно терял терпение. — Скажи уже этим идиотам отпустить меня, — обратился он к застывшему на пороге Гинтоки. — У меня работы по горло!  — Хрен с ним, с Тацумой, — сказал Гинтоки, — ты-то на кой-припёрся?  — Я бы в жизни не зашёл, если бы не твоя китайская девчушка, — Хиджиката покосился на Кагуру, которая держала замкомандующего за рукав. — Увидела меня на улице и сразу же потащила чёрт пойми куда. «Тоши-и-и, пойдём, ты должен хрен знает зачем поздравить ленивого придурка!», — передразнил он Кагуру. Добрая девочка лягнула замкома в ногу, заставив того проглотить рвущееся наружу ругательство, при детях запретное. У несчастного именинника начал дёргаться глаз, когда дверь снова распахнулась, впустив женщину в шляпе и необычном костюме. Хладнокровная Муцу, молча схватив неугомонного шефа за каштановые вихры, кивнула в знак приветствия всем сидящим. Сакамото, пока его помощница-ято не уволокла его прочь, громко и очень пошло поздравлял Гинтоки с праздником и напоследок швырнул бутылку синего стекла с задорным криком:  — Попробуй, Кинтоки, тебе понравится! Забористая хрень! Но в одиночку не пей, она с сюрпризом! Аха-ха-ха, аха-ха-ха! Муцу, полегче там на поро… ой! Дверь закрылась, нежно звякнув «музыкой ветра».  — Ну вот, теперь и собутыльника утащили, — с сожалением вздохнул Гинтоки. — Эй, майора-13, не хочешь выпить?  — Я же сказал, работы по горло! — отрезал Хиджиката. — С очкариком выпей.  — И дать тебе повод меня арестовать за развращение малолетних? Гин-сан не такой полудурок.  — Разумеется, нет, ты — полный дурак, — фыркнул замком. — Один пей, плевать, что там тот придурок сказал.  — Оогуши-кун, я ведь бесплатно предлагаю…

***

Пойло, подаренное Сакамото, и правда оказалось забористым — не прошло и двух пиалок, как в голове уже повис лёгкий туман, а пол стал то приближаться, то отдаляться.  — На вкус как сироп от кашля, — поморщился Хиджиката, — а крепкий, как твоя дубовая голова. Что это за херня?  — А пёс его знает, — пьяно икнул Гинтоки. — Он не успел сказать. Да какая хрен разница? Хоть напьюсь до чёртиков, чего уж там. Эй, дети! Де-е-ети-и-и!  — Идиот, они же полчаса назад ушли, сказали, что сидеть в компании двух алкоголиков не хотят, — пихнул его замком, но не удержал равновесия и рухнул лицом вперёд прямо на колени Гинтоки. Воцарилось неловкое молчание. — Скажи-ка, Йородзуя, — спокойно начал Хиджиката, так и не поднявшийся, — что это у тебя между ног сейчас грозит выколоть мне правый глаз? Гинтоки фыркнул и покраснел, как помидор:  — У тебя этой… этой штуки нет, что ли?! Я сам не знаю, как так вышло! И вообще, встань немедленно!  — Сейчас же уйми свою грязную хреновину, кретин! Это пугает!  — А ты точно мужик, Оогуши-кун? Хиджиката медленно поднял голову, оказавшись слишком близко. От выпитого алкоголя он слегка покраснел, и только хотел замком осыпать Гинтоки ругательствами, как выпивка в его крови ехидно захихикала, и он, снова не удержав равновесия, упал, подмяв чертового Йородзую под себя.  — Тц, твою мать, — он покраснел ещё сильнее и отвернулся.  — Хиджиката-кун, ты ничего сказать не хочешь?  — Тебе, значит, можно стояк, а мне нет?!  — Нельзя! Это только у меня День рождения!  — Да пошёл ты знаешь куда? Я просто выпил, и брюки тесные, вот и… какого ты хрена вытворяешь, дебил?!  — А сам не видишь? Я их снимаю, — спокойно ответил Гинтоки, расстегнув чужой ремень.  — Значит, снимаешь, да?! А сам одетый?! Да хренушки!

***

— С ДНЁМ РОЖДЕ… — огромная толпа со всего Эдо, с уже съедобным тортом в форме огромных, голых и безобразно выполненных женских грудей в руках мадам Сайго, замерла на пороге. Окита, осторожно заглянув внутрь, начал ржать, словно припадочный, Кондо густо покраснел и отвернулся, Кагуре глаза закрыл Шинпачи.  — Ничего себе они отметили, — только и выдохнул Мадао. — Гин-сан, о твоих любовных победах скоро легенды ходить будут…  — Нельзя было их одних оставлять, Кагура-чан, теперь без смеха на него не глянем… — сказал Шинпачи, и лицо его в этот момент было перекошено до невозможности — защемление лицевого нерва бы удавилось от зависти. Внутри царил дикий бардак. Дьявол Шинсенгуми и Йородзуя, совершенно голые, валялись в разных углах комнаты в невообразимых позах, которые вряд ли смогли бы повторить в трезвом виде, и храпели в пьяном сне посреди разбросанной одежды и осколков от бутылки. К счастью, это были именно осколки, поскольку надпись мелким шрифтом на ней гласила: «Лучшее саке-афродизиак во Вселенной. Принимать осторожно. Планета-изготовитель - Бакаокама.»