Во тьму

      Вирт с ужасом ощущает, как тьма, еле разгоняемая слабым светом фонаря, сгущается за спиной и шуршит листвой полуживых деревьев. Ему страшно, он чувствует, как сердце подбирается к самому горлу лишь для того, чтобы упасть в пятки и начать свой невыносимый пусть снова, заставляя своего хозяина содрогаться с каждым сокращением мышцы. Мальчик чувствует острый привкус крови во рту, до того назойливый, что от него тошнит. Все-таки, стоит смотреть себе под ноги, когда перескакиваешь через корни, потому что сейчас его ладони и колени кровоточили, а внутри головы будто проводились дорожные работы. Во всяком случае, все их атрибуты присутствовали: звон, удары о черепную коробку и редкие всполохи разноцветных огней перед глазами. Вирт понимает, что у него не было выбора, но все равно сетует на судьбу.       «Так не должно быть! Не должно!» — Твердит он как мантру, перескакивая корень за корнем, пытаясь убежать от Зверя. Он никогда до конца не поймет, что именно представляет собой это существо, хотя складывалось ощущение, что весь он соткан из страха и несбывшихся надежд.       Дурацкий колпак, доселе венчавший его каштановую макушку, слетает из-за очередного порыва ветра, швырнувшего мальчику в лицо ворох старой листвы. Он уже не лезет в поисках импровизированного головного убора: гораздо проще смириться с потерей шапки, чем с потерей головы. Он не должен останавливаться, хотя буквально чувствует, как легкие горят огнем. «Боже! Куда я бегу? Есть ли в этом смысл?» — Думает парень, но все равно продолжает перемахивать через коряги и поваленные стволы, все глубже и глубже удаляясь в Неизведанное. Черта с два он так легко смирится. Черта с два! Он покажет всем, а в первую очередь, себе самому, кто он такой и из чего сделан.       Очередная коряга, раскинувшая свои лапы поперек маршрута Вирта, словно исполинский паук, останавливает его, будто бы оплетая щиколотку. Он в очередной раз падает, но на этот раз уже не может подняться — ноги окончательно одеревенели, и, к тому же, вовсе запутались в сложных переплетений корней.       Крышка фонаря раскрылась, будто бы в немом крике. Масло, до этого поддерживавшее его пламя, вылилось на землю. Вирт дернулся было, чтобы поднять единственный источник света, все исправить, но в итоге огонек соскользнул на землю, в натекшую лужицу топлива, тихо шикнул, будто бы вздыхая, и погас. Парень только и успел, что сдавленно вскрикнуть. Это конец?       Тьма мгновенно обхватывает его тело, переворачивая все внутри, завязывая органы в замысловатые кольца и узлы. Он чувствует, как дрожь усиливается, и теперь он буквально ходит ходуном, будто его подключили к высоковольтной линии передач.       В черноте, словно два уличных фонаря, вспыхивают два глаза. Они появляются из ниоткуда, медленно приближаются. Вирт не слышит, как ступает существо, не знает, как оно выглядит, и оттого боится его еще сильнее. Как бы он ни старался храбриться, неизвестность, сама суть его, пугает сильнее всего на свете. Страх не сковывает, наоборот, заставляет биться в корнях с удвоенной силой. Наверное, птица в силках чувствует себя так же? Наверное, то же чувствовала Беатрис? Хотя, то было хитрым планом, а это — попытка прожить немного больше.       Вирт чувствует, как на его плечо опускается костлявая тонкая рука. Она сжимает и царапает настолько сильно, что он не выдерживает и вскрикивает, не то от боли, не то от накатывающего страха. Потому что ему кажется, что пальцы невидимой в кромешной черноте кисти, удлиняются, теперь оплетая шею и затылок. — Ты боишься? — Голос Зверя похож на шелест листвы. Почему-то люди привыкли считать этот звук умиротворяющим и, наверное, его можно считать таковым, когда ты прогуливаешься по роще в летний полдень. А когда ты слышишь его в сырой осенней чаще, все, бывшее внутри тебя, вмиг обрывается и тает, рассыпается на мириады маленьких кусочков.       Мальчик молчит. Он знает, что существу не очень-то нужны его слова, скорее эмоции, а они сейчас бьют через край. Еще немного, и он расплачется, как ребенок. — Тебе больно? — Теперь Вирт чувствует, как такие же плети забираются к нему под плащ, а затем и под рубашку, как-то по-хозяйски ощупывают худое тело. Он с ужасом понимает, что на ощупь они напоминают лозы подсохшего винограда, который когда-то рос в их саду.       Лозы же бугрились под одеждой подобно змеям, еще сильнее царапая кожу, будто специально задевая свежие синяки и ссадины.       Парень не удержался и захныкал. Ему было страшно, ему было нестерпимо больно, потому что он, кажется, сломал себе что-то, и сейчас, видя в темноте лишь два горящих белых глаза, он был готов признаться в чем угодно и сознать в любом грехе, лишь бы это прекратилось.       На удивление, движение под одеждой резко остановилось, будто бы плети никогда и не были живыми. — Тебе больно. — На этот раз утвердительно произнес Зверь. Прозвучало это будто бы с удовольствием, но мальчик слишком выбился из сил, чтобы испугаться и этого. Его нервы уже натянулись до предела, так, что больше не сделаешь уже ничего, разве что, разорвешь их окончательно.       Ему на секунду показалось, будто бы какой-то изобретательный шутник насыпал ему за ворот добрый мешок листвы. Вот только Вирт знал, что никаких шутников здесь нет. А вот листва есть, правда, кажется, живая, причем, во всех смыслах. Она касалась ушибов, проходилась по всем царапинам и гематомам, будто бы залечивая чужие раны. Вот только от этих касаний стало так ужасно и тоскливо, что парень почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Его ведь мучают, верно? В конце, вместо хруста веток он услышит хруст собственных костей? Ведь это сказка, действительно сказка! Но от такого фольклора дети боятся спать по ночам, а у взрослых появляется нервный тик.       Хватка лоз ослабилась, корни, до этого плотно цеплявшиеся за лодыжку, будто бы разошлись. Снова казалось, что его просто держит за плечо чья-то тонкая и жилистая ладонь, наверное, слишком длинная для человека. — Тебе больно? — Кажется, Зверь не хотел говорить ничего лишнего, так что повторял один и тот же вопрос. — Ты плачешь?       Сейчас больно не было. Даже страшно не было, Вирт просто перенасытился ужасом, сгорел, как тот маленький огонек в фонаре. Оставалось только покачать головой и закрыть глаза. Ничего не изменилось, лишь исчезли два глаза, горящих мертвенно-белым светом. — Хорошо. — Это слово всегда напоминало шорох листвы, а теперь — вовсе дыхание ветра.       Вирт мимолетно почувствовал, как сквозь его грудную клетку, словно лишние ребра, торопливо прорастают толстые ветки.