Идеальная невеста

      От затхлого запаха кружит голову. Биение в висках не стихает ни на секунду, как и звон в ушах. Сбившееся дыхание и шумные шаги уже отяжелевших от усталости ног выдают Вэйлона с потрохами. Стараясь продолжать бежать по длинному коридору, заваленному какими-то больничными койками, старыми тряпками и грязными инвалидными колясками, он сметает их, иногда заваливаясь сверху, едва не падая. Но падать ему сейчас никак нельзя, иначе… Его догонят.       — Дорогая, — обеспокоенный голос раздался совсем рядом, эхом разливаясь по длинному грязному коридору. Вэйлона передёрнуло. Кажется, он с ног до головы покрылся мерзкими мурашками, — ты ведь не такая, как остальные!       Резко свернув в коридоре, мужчина влетел в очередную запертую дверь, отчаянно ища выход или хотя бы укрытие. Ухватившись дрожащими пальцами за ручку, он судорожно принялся дёргать за неё. Но она, кажется, намертво встряла ему назло, совсем не желая поддаваться.       — Почему ты убегаешь от меня? — снова донёсся до него голос. Он был таким отчаянным и в то же время мягким, как будто приручающим, — мы… Мы ведь можем быть счастливы вместе, дорогая. До конца наших дней.       Вэйлон устал. До тошноты устал слышать его, бежать по этим коридорам, прятаться и пытаться найти ключ от выхода. И он уже даже несколько раз блевал. Проваливался в бессознательное состояние. А когда Глускин затягивал свою песню, то его охватывало отчаяние. Ведь это означало, что он рядом. Что он видит его. Но именно это осознание придавало сил и помогало прийти в себя.       Оттолкнувшись от двери, он чуть не потерял равновесие, но удержался и метнулся дальше по коридору. С болью сглотнув, мужчина тяжело выдохнул, цепляясь пальцами за стену на повороте и неприятно скользя ими по потрескавшейся плитке, загоняя небольшие осколки под ногти.       Ему было тяжело ориентироваться в темноте. Тусклый свет ламп, который то и дело мигал, почти не спасал. И постоянно приходилось ощупывать стены руками, чтобы не тратить драгоценный заряд камеры.       Заметив открытую дверь впереди, Вэйлон из последних сил добежал до неё, спотыкаясь на ровном месте, и шумно закрыл за собой, прижимаясь спиной к холодной металлической поверхности и сползая на пол. Его рубашка давно пропотела насквозь и противно прилипла к коже, доставляя ещё больший дискомфорт. Пот стекал по лбу, но он уже не замечал. Сердце бешено колотилось, однако, кажется, пропустило удар, когда за стеной послышались неторопливые шаги.       Он сам себя загнал в ловушку, но сил для этих бесконечных пряток уже практически не осталось. Усталость, как и страх, заполонила каждую клеточку тела. Голова нестерпимо болела.       Ему никогда не приходила в голову мысль сдаться этому психу. Возможно, покончить с собой, вспоров себе вены или горло, но только не попасть в руки к садисту.       Притихнув, он задержал дыхание и начал сосредоточенно вслушиваться.       Запуганный взгляд отчаянно скользнул по большому тёмному помещению, заваленному какими-то шкафами, грудой вещей на столах, расфасованных по коробкам. Словно в заброшенном чулане, здесь было пыльно, сухо и тихо. Через разбитые окна пробивался свет уличных фонарей. И Вэйлона затрясло, когда он понял, как же громко стучит его сердце. Больной рассудок подкинул ему мысль, что Глускин обязательно услышит и придёт. Невозможно не услышать.       Когда за ручку дёрнули, мужчина со всей силы вжался в дверь, не давая ей открыться. Он знал, что Глускин может легко выбить её с петель и войти. Знал, но надеялся, что в этот раз ему снова повезёт.       — Дорогая, неужели ты хочешь бросить меня? Мы ведь любим друг друга, — голос Глускина стал ещё громче, чем раньше. Этот психопат вёл себя дружелюбно, из-за чего на мужчину накатывали новые волны страха. Он не знал, чего ожидать в следующую секунду.       Вэйлон нервно скользнул языком по потрескавшимся сухим губам и поморщился от боли. Слизнув запёкшуюся кровь, он вздрогнул от очередного стука и ударился затылком об дверь. Та отозвалась гулким звоном.       — О, милая… Ты не хочешь, чтобы я видел тебя в платье до свадьбы? Брось, — на этот раз за ручку принялись дёргать с удвоенной силой, отчего у мужчины внутри всё сжалось, — впусти меня, я уверен… Уверен, что ты прекрасна. Позволь мне увидеть мать моих будущих детей.       Стук в дверь усилился, как и шум в ушах. С силой закусив губу, Вэйлон схватился за голову и почти взвыл, но с места не сдвинулся. И спустя пару секунд дверь оставили в покое. Глускин замолк.       Тишину нарушало лишь тяжёлое глубокое дыхание жертвы.       Вэйлон, понимая, что не имеет права медлить, поднялся на дрожащих ногах, удерживаясь за стену. Ещё раз окинув взглядом груду хлама, он побрёл вперёд, надеясь укрыться под какой-нибудь кучей мусора или хотя бы коробкой, которые когда-то свалили сюда за ненадобностью.       Забившись в угол с манекенами, накрытыми какими-то тряпками, он всей душой пожелал слиться с ними. Тоже стать бездушным, неживым. Чтобы наконец перестать чувствовать страх и боль. Перестать дышать смертью, которая, кажется, уже пробралась под кожу и впиталась в ткань одежды вместе с потом.       Воняло просто ужасно. От смердящего запаха у него закружилась голова, но это было не самым худшим в такой ситуации.       «Просто переждать», — успокаивал он себя, пытаясь унять дрожь во всём теле.       Когда дверь с шумом открылась, мужчина напрягся, словно натянутая струна, которая вот-вот лопнет. У него перехватило дыхание.       — Знаешь, милая, все они… Все они убегали, — как ни в чём ни бывало продолжал свою речь Глускин. Он говорил постоянно. Последовательно и спокойно. Словно зная, что жертва не сможет скрыться. Что она слышит его. Но чем дольше он говорил, тем больше гнева и отчаяния слышалось в его речи, — они были не те. Неразборчивые суки! А ведь моя мать говорила мне! Говорила…       Глускин шёл тихо. Тише, чем дышал Вэйлон. Тише, чем билось его сердце. Гораздо тише, чем были собственные мысли. И мужчина не знал, где этот псих сейчас. Ему до сих пор было сложно сориентироваться. Тело сковало.       Пересилив себя, он испуганно огляделся, едва приподнимаясь и удерживаясь за один из манекенов. Рука мерзко скользнула по чему-то противному, и он чуть не упал обратно. Ладонь оказалась в вязкой слизи. Вэйлона передёрнуло. Но его затрясло ещё сильнее, когда он увидел, как здоровяк медленно проходит именно там, где сам он проходил парами секундами раньше. Если так продолжится, то его схватят.       «Нет, не бежать. Не бежать. Не вариант, надо сидеть…», — мысленно затараторил Парк, стягивая с ближайшего манекена какую-то заляпанную кровью ткань и небрежно накрываясь ей. И невольно замечая, что теперь рядом с ним виднелся труп. С отрезанными руками и ногами, остатки которых висели ошмётками. Нанизанный на небольшой шест насквозь. Некогда окровавленный, а теперь просто разлагающийся. Черви буквально роились в пустых глазницах и под слоем мёртвой кожи, которую мужчина содрал, когда хватался. В нос снова ударил запах разложения. Ещё хуже, чем раньше. И эта ткань, что висела на трупе, теперь лежала прямо на голове, лице…       Больше, чем это, Вэйлона пугали только шаги, которые становилось слышно всё лучше. И он понял, что Глускин рядом. Совсем. Возможно, стоит сейчас напротив и смотрит на него.       — Но, дорогая, когда я увидел тебя, то понял, — с сумасшедшей нежностью продолжал он, — что ты — моя единственная. Та, чей образ стоит перед глазами.       Вэйлон смотрел широко раскрытыми глазами прямо на запятнанную ткань, что закрывала его лицо. Смотрел и не двигался. Не дышал. Просто не мог дышать этим. Только вслушивался в биение в висках и шаги. И старался не думать о том, в чём его рука.       Когда чужие пальцы плавно потянули за грязную ткань, Вэйлон отчаянно закричал и, схватившись за металлический шкафчик, стоявший рядом, со всей силы потянул его в сторону Глускина, опрокидывая.       Шкаф рухнул на преследователя, дребезжа и поднимая слой пыли. Какие-то осколки забренчали, перекатываясь по полу. Манекены, словно домино, попадали следом.       Воспользовавшись моментом, Вэйлон вскочил с места и, обернувшись на секунду, заметил, что все манекены были из тел. Над ними суетливо взмыл рой мух. Из-под шкафчика, лежащего на Эдди, виднелась чужая размозжённая голова в луже слизи.       В глазах потемнело, а тело забило крупной дрожью. Ощутив металлический привкус во рту, Вэйлон забылся и быстро закрыл рот рукой, пытаясь подавить рвотный позыв. А потом почувствовал на губах слизь. Ту самую, в которой сейчас ползали черви. Слизь с прогнивших тел.       Мужчина, не устояв на подкосившихся ногах, упал на колени. Его снова вывернуло кровью. Горло болело, словно его драли крюками. В истерике он попытался подняться, но едва не упал опять, когда мокрая ладонь скользнула по кафелю. Кое-как выбравшись в коридор на ватных ногах, он еле сдерживал рыдания. Этот запах сырого мяса, крови и гнили прочно привязался к нему.       Ему снова пришлось бежать, не помня себя, то и дело приваливаясь к запачканной стене и больно ударяясь плечом.       Совсем скоро затуманенному взору Вэйлона попалась решётка, закрывающая проход в другое отделение. Но прямо из замка торчал ключ, который он повернул трясущимися руками. И проник внутрь. Ему повезло. Опять повезло.       Как-то полусумасшедше улыбаясь, Парк закрыл решётку с другой стороны и не с первого раза положил ключ в карман брюк, а после задвинул проход небольшой койкой, на которой лежал чей-то труп. Ещё не такой прогнивший, как те. Впрочем, его это уже не волновало. Мужчина бы заорал от переполняющего счастья. Ещё одна маленькая победа. Значит, он на шаг ближе к концу этого ада. Но он так и не смог выдавить из себя и звука.       Отойдя назад, он скрылся от тусклого света больничных ламп в темноте, решая переждать, пока Глускин не исчезнет, ища его где-нибудь там, в другом месте. Там, куда он точно больше никогда не вернётся.       Быстро вытерев руку об какую-то тряпку, он прислонился к стене плечом и закрыл глаза. Задышал уже тише и спокойнее, всё ещё слабо веря в свою победу. В бесконечных бегах казалось, что этот момент не наступит никогда.       В памяти всплыли все те ужасы, которых он натерпелся, пока пытался выбраться, скрыться от этого ненормального. Содрогнувшись, Вэйлон потёр глаза грязным рукавом своей рубашки и стёр пот со лба, приглаживая растрепавшиеся пряди волос.       Он готов был разрыдаться, как рыдают брошенные дети, но понимал, что тогда выдаст себя. И всё будет напрасно.       — Когда я был маленьким, — отдалённым эхом донеслись до мужчины слова песни, — мама часто говорила мне: «Женись, сынок…».       Резко открыв глаза, Вэйлон сощурился, внимательно всматриваясь в отделение, из которого пришёл.       — «…и ты поймёшь, как счастлив ты можешь быть», — продолжалась тихая песня, слова которой теперь он разбирал более отчётливо.       Нахмурившись, мужчина медленно отошёл ещё дальше, чтобы его точно не заметили. Где-то впереди сначала мигнул, а потом и вовсе погас свет. Вэйлон засуетился и достал камеру. Смотря через неё, он старался ничего не выпустить из виду. Не пропустить ни единого шороха.       — Я искал повсюду, но так и не смог найти ту единственную, которая была бы похожа на девушку, чей образ стоит перед моими глазами, — голос становился всё звонче и бил по ушам.       Сердце бешено затрепетало в груди, а руки оледенели. В горле запершило.       «Нет, он не может быть здесь, он не знает, где я», — мужчина старался глубоко и тихо дышать. Он не понимал, действительно ли слышит Глускина. Или это разум совсем отказывает ему?       Сдерживая очередной позыв рвоты, Вэйлон зажал рот рукавом и судорожно сглотнул, не убирая камеры, продолжая сверлить безумным взглядом другое отделение. Он так мечтал о моменте, когда всё это прекратится.       — Я продолжу поиски до тех пор, — совсем вкрадчиво прозвучал голос, после чего мужчину окатило холодным потом и дрожью с головы до пят.       «Нет, нет, нет… Нет, нет, перестань», — запротестовал он, едва удерживаясь за стену, чтобы не упасть.       — Пока не отыщу её, — шею мужчины обдало чужим дыханием. И затылок онемел. Но, оцепенев, Вэйлон не смог сделать и шагу.       А потом, словно очнувшись ото сна, сделал слабый рывок вперёд. И рухнул на кафельный пол от тяжёлого удара по голове.       Вэйлон пришёл в себя от разрывающей боли. Ему показалось, что каждый нерв тела был напряжён до предела. В его живот вонзили острый нож, вызывая неконтролируемый душераздирающий крик, который всё равно никто не услышит. Мужчину кинуло в жар, а низ живота и пах и вовсе горели, словно их подожгли. И продолжали жечь раскалённой сталью.       — Дорогая, ты напугала меня, — услышал он всё тот же обеспокоенный голос и едва различил силуэт, нависающий над ним. Темнота в глазах почти прошла, но тусклый свет лампы так больно ослеплял…       Мужчину охватила паника. Учащённо дыша, он слабо дёрнул руками и ногами, пытаясь сделать хоть что-то, но лишь взвыл ещё сильнее, ощущая, как железо наручником с силой впивается в изрезанную кожу. Как полосует по оголённому мясу, заставляя орать. Ему перерезали сухожилия. И теперь он элементарно не мог двинуть пальцами или сделать шаг, даже если выберется.       — Милая, постарайся не дёргаться, — Глускин оставил нож в животе Вэйлона и сжал пальцами его колено, — я не хочу, чтобы ты поранилась.       Это то, чего он так боялся. Неизвестность, от которой трясло и прошибало потом. От которой подкашивались ноги и подступала тошнота к горлу, учащалось сердцебиение и леденели руки. От которой Вэйлон Парк так долго и почти успешно убегал. Которая теперь предстала каким-то диким кошмаром. Это не могло происходить с ним, нет. Не могло.       Но всё, что он мог, — это скулить и молить о том, чтобы кто-нибудь спас его. Желать поскорее проснуться от этого кошмара. Ужас настолько сковал его, что Вэйлон уже не мог контролировать своё тело.       Как будто забыв про нож, Глускин отошёл от железного стола, на котором лежал мужчина без одежды. И Вэйлон дёрнулся снова. И снова закричал, срываясь на рыдания. Всё тело болело, словно ему раздробили кости и изрезали каждый сантиметр кожи. Словно сбросили на бетонный пол и придавили сверху несколько раз, а потом облили бензином и подожгли. Он не чувствовал себя цельным.       — Ты будешь отличной матерью, — спокойно продолжал Глускин, возясь где-то сбоку, — я сделаю из тебя идеальную невесту.       Он вернулся к Вэйлону и снова схватился за нож.       — Ты та самая, чей образ стоял перед моими глазами всю жизнь, дорогая, — Эдди резко потянул нож на себя, распарывая мужчине живот. Кровь хлынула из разреза, — та самая.       Из последних сил крича, он дёргался и выгибался, причиняя себе ещё большую боль. Тело било в конвульсиях. Из-за чего он кричал ещё громче. Снова и снова. Вэйлон никуда не мог деть себя. Он не мог скрыться, убежать, обдурить этого психопата.       И он постоянно чувствовал на себе безумный взгляд заплаканных голубых глаз, налитых кровью. Взгляд, которым его одаривали, был наполнен нежностью и счастьем.       Ужасающая боль напоминала ему о том, что он ещё жив. Голос Глускина пробивался в подсознание, словно через толщу воды. Вэйлон ненавидел его. Ненавидел видеть, слышать. Он хотел забыться. Он больше не хотел чувствовать всё это.       Его рот наполнился кровью, отчего красная капля скатилась с порванного уголка губ. Пульсация в висках не прекращалась ни на секунду. Только усиливалась, сводя с ума ещё больше. В памяти то и дело появлялись изуродованные трупы со склада. И Вэйлону казалось, что совсем скоро эти черви сожрут и его самого. Заберутся под кожу и будут ползать там, пока не изуродуют его всего. Пока он не сгниёт, не истечёт этой отвратительной слизью. И даже тогда они будут ползать в его протухшем мясе. Он превратится в такой же изуродованный труп.       — Ничего, дорогая, ничего… Что ты не понимаешь нашего счастья сейчас, — Глускин улыбнулся, снова дёргая за нож и открывая взгляду чужие внутренности. Заставляя мужчину снова корчиться от боли и, кажется, даже терять сознание, — ты поймёшь потом, я обещаю.       Вэйлон лежал в беспамятстве, медленно истекая кровью. А Глускин продолжал водить острым ножом по органам, превращая их в непонятное месиво.       — Дорогая, именно тебе достанется честь выносить нашего ребёнка, — взволнованно сказал Эдди, наконец вытаскивая нож и снова отходя куда-то вбок, — предыдущая невеста была просто ужасной.       Психопат подошёл к другому столу, такому же, как тот, на котором лежал Вэйлон. Только на этом был чей-то изуродованный труп. Без рук и ног, совсем как те, но более свежий. И Глускин ударил ножом куда-то между рёбер, а потом, словно высококвалифицированный хирург, аккуратно распорол трупу заштопанный живот. Откинув нож на пол, он проскользнул руками внутрь с мерзким хлюпаньем и вытащил оттуда окровавленный труп ребёнка. Весь в шрамах, полусгнивший.       — Она не оценила того, что я ей дал, — Глускин, кажется, готов был вот-вот расплакаться, вспоминая, какая ужасная невеста ему попалась, — но в тебе я не ошибся. Не мог ошибиться.       Широкими шагами он преодолел расстояние между столами и снова навис над Вэйлоном. Мужчина лежал без чувств и не подавал признаков жизни. Его парализовало от шока. Или он умер. Глускин не обратил внимания.       — Прими его, дорогая, — он пальцами огладил голову мёртвого младенца, так заботливо и трепетно, словно это действительно был его новорождённый ребёнок.       А затем, склонившись над распоротым телом, кое-как одной рукой вытащил из него куски, напоминающие органы, и скинул их ошмётки на почерневший от грязи и чужой крови пол. И вложил маленький труп внутрь, после чего провёл ладонью по окровавленному животу, поглаживая и умиротворённо глядя на то, что сделал.