Сказание о рыцаре

Рыцарь подъехал к замку… Замок был высоким, его вид поражал воображение. Казалось, что его задумали сотни архитекторов, собравшихся со всех концов земли. А может быть, всего один – по какой-то неведомой причине – решил запечатлеть в едином творении все, что было создано за века и укрытые песками времени тысячелетия. Но, как ни странно, все это многообразие составляло единую гармонию. И это было – самое невероятное. У ворот рыцаря никто не встретил, и он, отпустив коня, вошел в замок. Но и внутри было пусто. Слуги не сновали с подносами, служанки не переговаривались, пробегая по коридорам. Нигде не было слышно ни окрика хозяев, ни голосов домашних любимцев. И в то же время, рыцарю казалось, что он слышит и музыку, и разговоры, и смех, и плач. Но так, как будто все это было укрыто от него пеленой фантазии или сна. Он поднялся по огромной торжественной лестнице и начал бродить по замку, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь. Он шел бесчисленными коридорами; поднимался и спускался по нескончаемому числу лестниц, коротеньких и длинных, прямых и витиеватых; заходил в несметное множество комнат – заброшенных, как старый пустой чулан, и роскошных, как королевские покои… пока наконец не вошел в большую, погруженную в полумрак спальню. Огромные тяжелые шторы укрывали окна. И только свечи, расставленные вокруг поистине великолепной кровати, позволяли увидеть лежащую на шелковых простынях девушку. Когда-то волосы ее были длинными и, должно быть, прекрасными. Но теперь они были растрепаны, в пыли, грубо обрезанные клочья выбивались в стороны. И все же они до сих пор укрывали свернувшуюся на покрывале хозяйку спальни такой плотной пеленой, что ее невозможно было разглядеть. Преодолевая внутренний стыд, рыцарь приблизился к постели и осторожно тронул девушку там, где под волосами угадывался изгиб плечами. Девушка пронзительно закричала, как будто испытав от этого краткого невесомого прикосновения нестерпимую муку, и обернулась. Она была безобразна! Кожа ее была покрыта волдырями и ожогами, ступни ее были в мокнущих язвах и сочащихся сукровицей трещинах, все ее тело было изломано, а лицо представляло собой маску, смятую разочаровавшимся скульптором – багровеющие ушибы наплывали друг на друга, почти скрывая черты лица, совсем опустив одно веко, а другое искривив, как будто в постоянной насмешке. И только на дне этого окривевшего глаза плескалась небесная лазурь и золото восходящего солнца. Рыцарь отшатнулся, не смея ни о чем спрашивать несчастную. В комнату, тяжело опираясь на суковатую палку, вошла древняя старуха – может быть, служанка, а может быть, кормилица девушки. Одним только движением пальцев, не касаясь, она успокоила девушку, и та опустилась на покрывало, снова укрывшись волосами. - Кто она? – шепотом спросил рыцарь у старухи. - Это душа, - проскрипела та, не глядя на рыцаря, и пошла к дверям. Рыцарь бросился за ней, и ему казалось, что на каждый его шаг, старуха делает десять, и если он не будет бежать изо всех сил, то упустит ее. - Почему она так страдает? - Она испытала так много боли, что теперь легчайшее прикосновение вызывает у нее только новые муки. – Старуха продолжала идти, отвечая на вопросы так сухо, как будто говорила сама с собой. - Неужели ее невозможно исцелить? – в отчаянии вскричал рыцарь, и тогда старуха остановилась и обернулась на него, по птичьи склонив на бок свою седую голову. - Иди за мной, рыцарь… - сказала она и толкнула дверь, соседней комнаты. Раньше, чем что-то увидеть, рыцарь услышал звон стали и свист хлыста. Он переступил через порог и увидел еще одну девушку. Она была прекрасна! Густые кудри укрывал сияющий, как зеркало шлем. Сильное тело было покрыто броней, настолько искусной, что она скорее казалась произведением искусства. Со всех концов комнаты в нее летели стрелы, а она отбивала их мечом, ловила ловкой рукой и отправляла обратно, точно попадая в мишени, уворачиваясь от ударов бесчисленных хлыстов, из ниоткуда возникавших в воздухе. Рыцарь замер, пораженный ее красотой и силой. - Кто она и что она делает? – прошептал он. - Это Память, - пробормотала старуха. – Каждый день она тренируется до изнеможения, чтобы помнить. Девушка повернулась, и рыцарь увидел, что на спине доспех ее был разорван, и по гладкой, лилейной коже змеился грубый, толстый, багровый шрам, расползавшийся своими чудовищными пальцами от основания шеи до набедренника. Рыцарь переменился в лице. - Что с ней случилось? - Когда-то она умела забывать, - ответила старуха. – И самые близкие раз за разом ранили ее там, где она забывала. Теперь каждый день она тренируется в этой зале, чтобы всегда помнить. Пораженный догадкой, рыцарь замер. - Значит… - Исцели одну – и ты исцелишь другую. Исцели другую – и ты исцелишь одну. Но сможешь ли ты понять разницу между болью целительной и болью губительной, прикасаясь к Душе? И сможешь ли пробиться через сотни и тысячи стрел, чтобы успокоить Память? – Голос ее превратился в отвратительное насмешливое карканье. – Исцели одну – и ты исцелишь другую! В ужасе рыцарь обернулся, и только теперь увидел, насколько стара стоявшая перед ним женщина. Морщины на ее лице почернели от времени, а седые волосы давно превратились в пепел, казалось, готовый рассыпаться от одного дуновения. Рот ее был подобен ране, зияющей чернотой, а тощая шея будто могла уронить голову в любой момент. - Кто ты? – вскричал рыцарь. - Надежда… - прохрипела старуха и расхохоталась безумным смехом.