this world is evil

У него на ручках сидит малышка Джудит, и Ниган улыбается – она очаровательна. Совершенно не похожа на своего хмурого папашу или вечно скалящего зубы брата. Светлые кудряшки мягкие на ощупь, малышка хмурится, когда Ниган игриво щекочет ей нос своей щетиной. В волосах у неё путаются лучики солнца, что сегодня светит особенно ярко, она вся такая мягкая, хрупкая и нежная, что её кости можно было бы сломать голыми руками. Но Ниган не хочет причинять ей боль. Она ведь так прекрасна. Дитя нового мира. Такая чистая, и ну совершенно не похожая на угрюмых Граймсов. Она вообще на них не похожа. Даже большие, серые глаза, что смотрят серьёзно поначалу, пока Ниган не прикасается к ней нежно, ласково, она сразу смущённо опускает вниз, утыкаясь взглядом на свои чистенькие ботинки, такие маленькие, аккуратные, что поместились бы в его ладонях спокойно. Реснички у малышки длинные, и острые тени, что они отбрасывают на её щёчки, как маленькие шпажки – будто могут порезать кожу без труда. Глаза у неё не цвета грязного льда, как у Рика, и не прозрачные, будто мёртвые, как у Карла. Они у неё цвета грозового неба, возможно. А иногда, он уверен, что в них появляются ярко-голубые крапинки цвета тех незабудок, что таскал он на могилу жены. Ниган прижимает Джудит к груди, укладывая её голову на своё широкое плечо, и ласково гладит по шелковистым кудрям, что светятся мягким светом, как нимбы у святых на старых иконах. Он переводит свой взгляд на Карла, и Ниган буквально может чувствовать напряжение мальчишки, его всё тянет усмехнуться в ответ, но ему почему-то в этот момент так спокойно, так, блять, уютно, будто он находится у себя дома. И все движения ленивые, медленные, будто хрупкое сердечко, что бьётся прямо над его рёбрами, неосознанно пускает тепло по его венам тоже. Это странно, непривычно и правильно настолько, насколько может быть правильным теперь всё то дерьмо, что происходит в мире. Девочка на его коленях не ребёнок его врага, которого он недавно таскал за шкирку, как шкодливого пса, по земле. Она могла бы стать символом обновлённого мира больше, чем брат. Ведь Карл Граймс в свои пятнадцать выглядит уже стариком. Нигану представляется, как Рик вот так же, сидит с малышкой в этом плетёном кресле и смотрит на то, как багровое закатное солнце садится, утопая за линией горизонта, что на этом месте заменяется стеной из ржавых листов. Наверное, Джудит обнимает отца за шею крепко, без опаски, утыкаясь носом в истрёпанную рубашку и вдыхая запах ложной, но такой сладкой, надежды. Ниган знает, как она пахнет. В голове мелькают воспоминания уже давно утраченных дней, когда он лихорадочно сжимал бледные руки, перевитые синими прожилками вен. Руки пахли больничным кондиционером для белья, хлоркой, лекарствами и надеждой на завтрашнее утро. Каждую ночь, засыпая с Люсиль на узкой больничной койке, Ниган чувствовал этот запах, и хотел заткнуть нос ватными тампонами, лишь бы не знать, не запоминать каждую нотку этого проклятого запаха. Но не в его праве было отнимать надежду у Люсиль, так же, как и бессилен он был продлить оставшееся им двоим ничего. Когда он утыкался лбом в чужой лоб, а в нос бил резкий запах ржавчины и крови, тогда призрак прошлого будто вернулся и ударил под дых, лишив на секунду, всего лишь грёбаную ничтожную секунду, Нигана возможности говорить. Рик, измазанный в грязи, крови и своих собственных слезах, пах не только ненавистью и страхом, он пах надеждой. Тот же идентичный сладкий запах, как и в светлой больничной палате. Только в этот раз глаза, что смотрят на него, не цвета тёплого топлёного шоколада, а холодные, пустые, и так же блестящие от слёз собственного бессилия. Глаза незнакомца и призрака из прошлого смешались, и Ниган хотел их выцарапать, раздавить, чтобы это ощущение тревоги эфемерного присутствия родного человека наконец ушло. Рик до последнего надеялся, что сможет защитить своих людей, он думал, что сможет разменять на свою хилую душу у дьявола немножко времени, которого хватило бы, чтобы обезопасить семью, но Ниган знал, он уже с этим сталкивался – никто не ведает жалости ни в аду, и уж точно ни на небе. А значит им остаётся лишь играть собственные роли исправно, им остаётся лишь выживать, каждый как умеет. И разве виноват Ниган, что просёк правила игры раньше него. Наверное, в эту самую минуту, Ниган впервые задолго лет завидует кому-то. Он завидует Рику, которому позволено вот так вот сидеть по вечерам, ощущая чужое тепло и зная, что он хоть кому-то нужен. Ниган завидует даже тому, что Рик может плакать, не стесняясь и захлёбываясь слезами от собственного отчаяния и полного бессилия. Разница в них именно в этом – Граймсу всё ещё есть, что терять. Нигану легко представляется, как он отнимает это всё, а после вырывает рукой чужое сердце и давит тяжёлым ботинком, размазывая остатки по сухой, отравленной земле, на которой уже и расти-то нечему. Но ещё легче ему представляется, как Рик улыбается. От этого усталые глаза, возможно, приобрели бы более насыщенный оттенок, а взгляд перестал бы выражать тупую злость вперемешку со страхом. Граймс улыбается легко и беззаботно, будто стены не царапают гнилые руки мертвецов, пытаясь попасть внутрь. Будто не существует окровавленной биты с ошмётками мяса, висящих на острых боках. Будто не существует Нигана. Рик шепчет что-то тихо и мягко своим слегка хриплым голосом на ухо малышке, от чего та рассыпается в звонком смехе, возможно, он говорит о том, что Джудит ему напоминает солнце. Такое же тёплое и красивое. Такое же яркое, что слепит глаза. Джудит нисколько не похожа на хмурых Граймсов, но возможно, когда Рик улыбнётся, по-настоящему и искренне, так как улыбается своей семье, то Ниган заметит в них это неуловимое сходство. Они – живые. Они живее всех грёбаных живых, и пока Граймс со своими людьми и со своим сыном пытается справиться с дерьмом нового мира, воздвигая ледяные стены вокруг себя, что-то внутри них всё равно не угасает и не позволяет превратиться в ходячих мертвецов, как весь остальной мир вокруг. Ниган думает, что он хотел бы ненавидеть Граймсов за это. Что всё это несправедливо и неверно, и вообще должно быть обидно до глухой ненависти в груди. Но Ниган всегда упускал самое важное и проёбывался из-за пустяков. Апокалипсис его ничему путному не научил на самом деле – крошить черепа он умел восхитительно и до этой херни с ожившей мертвечиной. Поэтому он продолжает лишь молча сидеть, представляя в голове то, чего никогда в жизни наяву не увидит. И невольно улыбается, думая, что хотя в этой жизни им с Риком и не по пути, но в аду они так точно общую жизнь прожить смогут.