Часть 1
25 мая 2017 г., 17:43
Ваня вправду очень терпеливый! Честное-пречестное! Он сам не понимает, как додумался до такого…
Этот вечер он запомнит надолго.
Но давайте обо всём по порядку. Вернёмся сначала на два дня назад…
пожрать отведать чего-нибудь. И Ваня как раз хотел этим заняться, но, войдя в Святую Святых, был пресечен. На него налетел альбинос, чуть не сбивая с ног!
— Гилберт! — Иван смог устоять на ногах, больше дивясь тому, что привычной усталости в немце не наблюдалось. Напротив, тот был бодрым и улыбчивым, в каком-то смысле даже нежным: не как не упустил возможность шлёпнуть русского по заднице, при этом бесстыдно скалясь.
— Привет! С добрым утром, солнышко! — Гил заксекал, приобнимая Ваню за талию, тут же чмокнув его в щеку. А потом начал лезть целоваться «по-взрослому», отчего Ваня начал отмахиваться (подозрительно смеясь).
— Ну, привет, перестань! — он не мог перестать хихикать, не понимая даже почему.
— Не-а! Обойдёшься, сволочь такая, — Ваня удивлённо обернулся, встречаясь с оскалом, — сам подсыпаешь в борщ херь, а потом отмахиваешься! Нечестно, знаешь ли.
Брагинский замер. Ему послышалось?..
— Ты…- русский отвёл взгляд.- Знаешь?..
— Ага, ты пакетики-то с виагрой выкидывай, шалунишка, а то так без жопы остаться можно.
— Ты меня прости, пожалуйста…- Ваня не удержался и уткнулся ему в шею, виновато вздыхая.
— Да ничего, я и не такое ел. Но от тебя, честно, не ожидааал.
— И тебя даже не смутили таблетки? — Иван поднял нашкодивший взгляд, а Гил подвис слегка.
— Ты про виагру?
— Нет, я про таблетки, я же их тоже подсыпал…- и тут он умолк. Подозревающие глаза вдруг прищурились, ища контакта с фиалковыми очами, которые всячески сопротивлялись.
— Подожди-ка, подожди-ка! Какие такие таблетки?
— Я… Ты обидишься.
— Чесслово, не обижусь. Вань, ну Вань, ну скажи, а! Не ломайся, ты прям как ба…
— От импотенции.
— …
— …
— ЧТО?!
***
Итак. С чего всё началось, дорогие мои? А началось всё с того, что Ваня, романтично и с толикой эпичности глядел в окно и ждал не кого попало, а своего парня! Но того всё не было. Часы уже показывали час ночи. Но Ваня всё не мог уснуть. И дело не в том, что он, якобы, подозревает своего парня в измене или прочий бред — исключено! Просто, честно, в последнее время в русском заиграл целый букет всевозможных комплексов по поводу внешности, привлекательности и, конечно, собственной сексуальности. С чем это связано? У Гилберта теперь часто завал на работе — его же повысили! — он приходит чуть ли не с петухами и уходит почти в тот же час. Естественно, этого времени катастрофически не хватает для того, чтобы уделить его своему парню (Ивану), из-за чего тот страдает, но послушно ухаживает за таким в конец уставшим альбиносом. Даже прохладное пиво на ночь даёт. Что же насчёт выходного дня… То там всё не менее плачевно. Дело в том, что этот выходной Гил проводит в постели. Нет. Один! Он спит, а Ванечка просто не смеет его будить, ибо понимает, чем это чревато. В общем, Ваня страдает от иллюзий того, что стал… Короче, «Гилберт меня не хочет» — вот что засело у него в голове. Вот и всё. И где их бурное «общение»?.. Правда, Иван иногда жалеет о том, что Байльшмидта повысили. До этого так все было великолепно! Куча свободного времени для общего досуга, любовь и помидоры. — Эээх, — трагично тянет Ваня, с усталым видом опираясь щекой о свою ладонь. Чай давно уже остыл у него в руках, а он всё сидит и ждёт знакомую машину, фигуру… Ужин так же остыл, его недавно приятный запах угас. А Ваня всё ждёт и ждёт, заделавшись Хатико, что недавно он смотрел в полном одиночестве, проливая слёзы из-за предельного сходства с этой собачкой… Как вдруг его глаза загорелись ярким огоньком. Он узнал эти фары, тёмный силуэт машины — приехал!!! И Иван прям-таки срывается с места, бежит к плите, нервно щёлкая кнопочкой газа, которая ужасно не хотела зажигать огонь. Но вот, ужин начал греться. Взглянув на себя в зеркало, Брагинский чуть дар речи не потерял. Он сейчас был похож на своего брата, Сашу, с такими же синяками под глазами и сбившимся шарфом. Иван побежал в ванную, торопливо умылся, почистил зубы, вытер с себя воду, побежал к двери, боясь не успеть. Начал ждать. Подниматься на третий этаж Гил будет долго, ведь в конце рабочего дня он выжат как лимон (бедненький!). Но тут начал прорезаться стук шагов и Иван, не выдержав внутреннего напряжения, открыл дверь. Ещё не показавшийся немец вызвал у него бурю самых нежных и сочувствующих эмоций. Брагинский хоть и сам работал, но глядя на то, как устаёт его «зайчик», не мог сдержать проклятого сочувствующего взгляда. Показалась белая макушка — Иван вновь сорвался и пустился по лестнице к любимому. Тот же, с почти закрытыми глазами шагая по ступеням, казалось, не услышал торопливой возни. Но когда Брагинский чуть не сбил его с ног, крепко обнимая за плечи, пришлось открыть усталые глаза и схватиться за перила, чтобы не упасть. — Я так скучал! — сдавлено шепчет ему Ваня, прижимаясь щекой к чужой, уже колючей, даже нежась о неё со всей ласкою. В ответ на этот жест его тоже обняли. Не так крепко, но не менее потрясающе, заботливо. Это и нужно было Ване. — Привет, я тоже, — тихо хрипит Гил, сжав светлые волосы. Наверное, они оба бы так и стояли, но здесь Иван подорвался, затягивая любимого в квартиру: запах ужина уже дошёл до лестничной площадки. Зная, что Байльшмидт жутко голодный (немец сегодня забыл взять свой обед), русский старательно выложил уже горячий суп, хлеб, банку с соленьями. Всё подал, вроде, ничего не забыл. Иван сел за стол, ожидая любимого из ванны.Сердце его неспокойно билось, волновалось, боялось не угодить. Парню оставалось только нервно поправлять свой халат с милыми подсолнухами, кусать губы, уже сгорая от ожидания. Через долгие минуты Гил, уже без рубашки и умытый, но всё ещё сонный, прошлёпал к столу и, ненавязчиво чмокнув в щеку Ваньку, сел. — Спасибо, золотце, — глухо сказал альбинос и опёрся об руку, смиренно начиная есть. Ваня же не знал, куда себя деть. То чай нальёт, то подаст что-нибудь Гилу, то снова сядет. Лишь бы Гилберту было хорошо!.. Но занять себя надо. Поглядев на уставшего, с тёмными кругами под глазами, лохматого, но такого родного любимого, у Вани прям сердце сжалось в умилении. — Ну… — протянул он. — Как прошёл день? — спросил, потому что изголодал по общению с милым. Через пару секунд (с явной задержкой) Гил ответил, лениво откусив ещё хлеба: — Нормально… — альбинос не сдержался и зевнул. — Всё как обычно. А Брагинский сидел, как на иголках. — Тебя снова похвалили… Лапочка? — последнее Иван случайно добавил. А потом чуть ли не схватился за свои губы, будто пытаясь засунуть сказанное обратно. Байльшмидт поднял на него взгляд, немного усмехнувшись. — Да, — он уже открыто улыбнулся.- Любашечка. Брагинский чуть со стыда не сгорел. Но как только Гил подыграл ему, Иван чуть не расплылся в счастливой и глупой улыбке. Когда дело было покончено с ужином и чаем, Ваня поплёлся хвостиком за немцем в их общую комнату. В спальне ожидала уже разложенная кровать: всё убрано и чистенько, как любит немец. Гилберт сел на постель, снял с себя штаны, наконец чувствуя расслабленность после душа. Хотелось ужасно, просто до смерти спать… Буквально рухнув на простыни и подушку, которые отдавали приятной прохладой, он прикрыл глаза, отдалённо понимая, что Иван выключил свет, и уже было хотел отправиться в Мир Снов, но тут рядышком примостился Ваня, что прижался, словно ребёнок, ко всему Гилу. Байльшмидт, укрывшись одеялом, прижал к себе русского поближе. Чутка холодный нос уткнулся в бледную шею, почти такие же холодные руки сжали Гилберта в тесных объятьях. И Брагинский замер, тихо дыша в шею любимого. Гил даже улыбнулся в темноте, чувствуя невероятное спокойствие. Но не долго длилось затишье. — Гил, — еле слышно прошептал Иван. На это через силу и негу ему ответили: — М? — на всё что он был способен, то и сделал. Просто не хотелось прерывать такую идиллию. А русский, немного выдержав паузу, продолжил: — Ты очень устал? — этот вопрос был глупым (парень же видел, КАК немец еле дополз до квартиры). Гилберт, довольно громко хмыкнув, повернул голову в его сторону, так и не открыв глаза. — А что? — немного насмешливо промычал он. Ваня вдруг залился краской, а сердце его очень быстро застучало, что очень хорошо чувствовал Гил. Брагинский преодолел себя и приподнялся, чтобы посмотреть в алые глаза. Те лениво открылись и заблестели усмешкой. — Просто… — смущённо промолвил Ваня и аккуратно опустился к лицу любимого. Альбинос оскалился, после впустил в свой рот чужой язык, не отрываясь глядя в эти глаза. Они целовались странно, как-то смешано: с одной стороны был Гил, усталый и размеренный, а с другой — Ваня, кипящий и импульсивный. Обычно всё наоборот, но не сейчас. Но после Гилберт начал принимать обороты, жадно целовать Ивана, прикусывая его «грязненький» язычок, грубо всасывал тот в свой рот, надавливая рукой на светлую макушку. Холодные руки Ивана начали теплеть, сжимать серебристую щеку, буквально лапать оголённую грудь, чуточку постанывать от предвкушения… Ивана перевернули на спину. Гилберт навалился на него всем телом, дерзко и довольно больно прикусывая губы, лаская кожу, жёстко сжимая зад… Ваня расплылся лужицей под ним, руками помогая касаться себя, с какой-то радостью чувствуя чужой стояк у себя между ног… Как его обломали. Нагло. Чуть-чуть не до слёз. Когда Ваня изогнулся, поддаваясь губам любимого, то в него уткнулся нос и… Иван услышал сопение. Чёрт! Гилберт, возбуждённый и такой до Чёрта желанный, заснул прямо на Ване! Ну! Иван только настроился на жаркую ночь! — Ска…- сдавленно пропищал Брагинский, слушая, как Байльшмидт, недавно невероятно трогающий его, уже спит, придавливая своим расслабленным телом к койке. Ваня никогда не ощущал себя таким несчастным.***
Утро. Наверное, самое ужасное время. Тебе нужно вставать, собираться, судорожно думать, не забыл ли ты чего, одеваться, есть в спешке, глотая бездумно еду, пить очень горячий чай, невольно обжигая язык, а потом уже с чистой душой добровольно идти в Ад. Будь воля Вани, он бы не просыпался. Особенно сейчас. Брагинский сам не понял, каким образом сумел изогнуться, преодолеть собственную лень и разрушить такую желанную идиллию, -когда его так сладостно прижимают, когда так тепло и приятно, а в животе порхают бабочки от удовольствия, -чтобы вылезти из объятий любимого. В общем-то, Иван не обязан так рано просыпаться, ему гораздо позже валить на работу (хотя лишние часы не помешают). Но позаботиться о милом ему очень хочется, особенно в свете последних «мышлений». Да, потерпеть можно. Но лучше бы он с Гилом в постели полежал до обеда, ей-Богу! Ваня пошёл в ванную и, приняв все необходимые процедуры и накинув так и пышущий свежестью халатик, отправился на кухню готовить завтрак. По часам всё шло как по маслу, торопиться бы было глупо. Наспех сварганив салат и омлет, Ваня разложился, отдаленно слыша шуршание проснувшегося от «что-то не то» альбиноса. Вот закрылась дверь в ванную, побежала вода. Брагинский сел на стул и вздохнул. Скоро тот снова уйдёт на работу — Иван тоже. И вновь они в разных мирах. Русский опять будет думать о нём весь день, делать ошибки, рассеяно собирать мысли, приступать к работе и вздыхать по Гилберту. Интересно, страдает ли тот так же?.. Ваня глядел на завтрак и размышлял об этом довольно долго, раз на кухню прошёл Гил, чистый и довольно бодрый. Альбинос знал своего парня достаточно, чтобы заметить его излишне грустный и серый вид. Подкравшись к Ване сзади, Гилберт обнял того со спины, с улыбкой заметив через ткань халата, как тот вздрогнул. — Гил, напугал! — чуть возмущённо проворчал русский, с укором обернувшийся к Байльшмидту. Но в таких ситуациях немец всегда знал, что именно делать. Обняв русского за талию, он начал лезть целоваться, щупать милого за зад (и не только), засыпать того комплиментами. — С добрым утром, солнышко! — достаточно едко протянул немец, не оставляя попыток куснуть соседа за щеку. — Гилберт…- с фальшивой обидой прошептал Брагинский, стыдливо не сдержавший улыбку, — хватит… — Не-а, зачем? — немец усмехнулся, невесомо поправляя чужие волосы, — тебе нравится, по глазам вижу, — с наглой улыбкой прохрипел Гил и беспардонно прикусил собеседника за губу.- Не умеешь ты врать, Ванька, особенно мне. Наблюдая стыдливый румянец, Гил поправил голубой халат на Ване и, беспалевно шлёпнув зад только отвернувшегося парня, с чистой душой сел за стол. Напротив сел всё ещё видящий сон русский. Время ещё было. Однако не стоит забывать об этой вечно торопливой клуше. Ели в молчании. Обоих не радовала погода: ливень, ветер и грязь в одном флаконе — ужасно. Если Гилберт ездил на машине, то Иван — нет. И поэтому русский сейчас хмурился, морщился и вздыхал. — Ну вот! придётся сегодня по лужам шлёпать, — глубоко обиженный на природу Ваня криво улыбнулся. Такая перспектива не радовала, да и скорая разлука не сулила счастьем. — Я могу отвезти тебя на машине, — предложил Гилберт, тут же захрустев салатом. Но Иван вздохнул. — Мне пока рано переть в студию. Не надо, да и у тебя свои дела есть… — Всё равно, — раздражённо отозвался пруссак.- Я могу отпроситься на полчаса. Брагинский сжал губы, пытаясь держаться. Как же ему хотелось растянуть эти жалкие полчаса!.. Ваня встал со стула, отправляя свою посуду в раковину, после чего сел на кухонную зону рядом с Гилом, украдкой наблюдая за тем, как он, оказывается, вкусно ест. После минутного молчания, в комнате раздался мягкий голос: — Ну… Хорошо, давай. Только обратно я на автобусе, ладно?.. И звук поцелуя.***
Дождь шёл неимоверно. Его огромные капли врезались в стекло машины, тут же закрывая обзор водителю, а грязь, что марала недавно отмытую машину, жутко бесила. Гилберт поправил свой воротник, глубоко выдыхая сгусток белесого пара. Сегодня было холодно. Немец боялся опоздать на работу. Но зная о том, что рядом сидел Ваня, укутавшийся в свой шарф, и время от времени шуршащий на своём месте, ему становилось легче. Иван же глядел в окно, думая о чём-то далёком. Пальто грело, рядом был Гил, и всё вроде хорошо, да так, что клонит в сон, но вот осознание очередной разлуки портило настроение. — Звони, как приедешь домой, ладно? — немного хрипло сказал Гил. Брагинский кивнул ему, прикрывая глаза. Неизвестно отчего, но хотелось жутко спать. Наверное, это из-за этих серых облаков, проклятых пасмурных сгустков неба и тусклого солнца, которое уже почти расплылось в пустоте. Но вдруг сквозь запотевшее окно русский заметил знакомое здание. Это была студия, где работал сам Иван. Хотя сие не волновало сейчас. Но делать нечего. А у Гила он и так отнял много времени. Когда они остановились около тротуара, Ваня обернулся к альбиносу с самым трагичным лицом. — Ну хорошо, до вечера, — мягко сказал он, улыбнувшись и поправляя воротник любимого. — Удачи, — оскалился Гил и, притянув к себе лицо Вани, глубоко поцеловал на прощание, чем парень нагло воспользовался. Брагинский вышел, тут же попадая под майский ливень. Он стоял неподвижно до тех пор, пока чёрная машина не скрылась за зданиями.***
— Ах, Жан! Как же ты промок! — Франциск всегда по причинам и без волновался за Ивана потому, что тот часто лишь махал рукой на такие «пустяки». А сейчас тот стоял, словно только что из озера вылез: промокший насквозь, до самой последней ниточки, а волосы как швабра истекали водой. Француз, вздохнув и театрального всплеснув руками, помог ему снять пальто, повесил то на крючок, побежал в студию готовить чай. Иван сегодня был… странный. Даже очень. Обычно светлый и невинный взгляд сменился погасшим и потерянным, холодным и даже чем-то пугающий пустотой, правда, внешний вид, оставался таким же трогательным и обыденным, но и здесь были изменения: вместо рубашки и жилета красовался сиреневый свитер с оленями, что Ваня обычно не надевал из-за дресс-кода. Щёки после горячего чая у Брагинского раскраснелись, как и пальцы. — Жан, ты же совсем себя не бережёшь! Нужно тебе было стоять под дождём эти десять минут, а? — Я задумался просто…- тихий был ответ. Но Бонфуа давно изучил этот голос. Брагинский был жутко расстроен. Хотя даже и не скрывал этого. Молчание затянулось. Отпив ещё чаю, Франциск подсел поближе. Не зная как начать, он долго лишь смотрел на притихшего коллегу и, пожалуй, друга. — Что-то случилось, милый? — француз приобнял Ваню — тот только вздохнул.- Ты можешь рассказать мне. Что же случилось? Гилберт что-то не то опять сделал? Ты не суди его, я ж его давно знаю, он тот ещё… — Нет, Франц…- пробурчал Ваня, кладя свою голову себе на ладони.- Я… Просто… Мне кажется, что дело во мне и… Понимаешь, я думаю, что стал… Ну… Он не знал как сказать об этом. Иван на эти темы словами не разбрасывался, поэтому сейчас найти нужные фразы было очень сложно. Но спасибо Бонфуа: он терпеливо молчал, взяв чужие ладони в свои, как бы помогая собраться с мыслями. — Да?.. — Я думаю, что Гилберт меня не хочет! — выпалил Ваня, глядя прямо в глаза французу. А потом щёки русского залились густым румянцем. Он опустил голову, смущённо глядя в пол. А Франциск очень даже серьёзно задумался. — Жан, не думай, милый. Гилберт очень даже жаждет внимания с твоей стороны… — Но мы… Ну, давно уже не можем нормально пообщаться, прогуляться… Я уже не говорю о другом и… Вот. Я всё понимаю… Правда, но со мной сейчас что-то не так: я чувствую. Француз, как мастер любовных дел, внимательно оглядел русского, намётанным взглядом оценивая его. — А почему ты так решил? — Мы намного меньше начали проводить время вместе… — Это всё его новая работа? — Нет, не в этом дело…- ему было до жути неловко.-Слушай, раньше мы находили время, но… Наверное, я стал не очень… — Жан! — вдруг строго (для своего характера) перебил Франциск говорящего.- Я недавно говорил об этом с Гилбертом, он считает тебя вполне сексуальным! — здесь Ваня покраснел, — Просто сейчас он очень устаёт. Может, на выходных вытащишь его на улицу, может, в парк, театр? Брагинский вздохнул. — Не получится. У него единственный выходной, он так устаёт, я даже не могу предложить ему это, потому что он же так устаёт и… Бонфуа повёл плечом, наблюдая как его друг страдает. Забил свою голову ненужными мыслями и вот результат. Вот некоторым людям нужно просто запретить думать! Брагинский говорил о том, что пытается, и о том, что получается. Немного поразмыслив, Франциск ответил: — Жан, помнишь, о чём я тебе рассказывал вчера? — русский лишь на миг завис, как щёки его заалели.Видать, помнит.- Так вот, я могу поделиться… Арти был в восторге, поверь! Так, тебе нужно то бельё, я одолжу, и… — Франц! — Ваня даже воду выпил, настолько ему стало жарко. А француз звонко смеялся. «Эх, Ваня, ты такой Ваня…»***
Автобус тарахтел, его рёв сливался с трелью дождя, что бился о прозрачное стекло автобуса. Иван глядел сквозь чистые капельки на дорогу, вовсе позабыв обо всём мире. Мысли посещали его далеко не радужные. «Может, во мне что-то изменилось? Я набрал?.. Я изменился, да? Или… Не знаю!» — Ваня вновь опустил голову на свою руку, тяжело дыша от страха неизвестного. Автобус был пуст. Никого не было, оно и понятно. Брагинский глубоко вздохнул, переведя взгляд на телефон. Он скучал. Правда, очень скучал. Ему хотелось простого человеческого общения и ощущения близости, то есть того, что ты не один… Это так много? Захотелось хотя бы написать Гилберту. Маленькую СМС, только и всего. И он почти набрал какие-то сопливые фразы, но тут же стёр и выключил телефон. Жутко стыдно. И непонятно. И странно. Неужели всё так плохо?.. — Вы где выходите? — Иван вздрогнул и обернулся. Водитель хмурил брови, верно, он звал Брагинского неоднократно.- Ну? — Я…- туго соображал пассажир.- На следующей… — Ладно, — водитель отвернулся, прибавляя громкость на радио. Раздавалась немного странная песня про любимого, с глазами «цвета водки, по пол-литра», «белые розы», «голуби летят над нашей зоной» и тому подобное. Ваня усмехнулся. А потом пошла сплошная реклама. Рекламировали всё, кроме нужного. Какие-то магазины, вещи, концерты, музыку и прочее. Тут заиграла спокойная песня. Тихий глас на заднем плане щебетал серенады, но зато приветливый мужской голос начал нести чушь:Иногда мне кажется, что всё! Вечно на «полшестого»! У многих мужчин эта же проблема. Я думал, что не смогу больше этим заниматься, пока мне не посоветовали N-ные таблетки! Таблетки N! Теперь я могу!
Последовал женский:После принятия таблеток N, наша личная жизнь преобразилась! Я знала, что у моего мужа проблемы. Но я не думала, что произойдёт такое чудо! Обратиться вы можете по номеру +79***! Ультра Таблетки от импотенции N! Я — могу!
Ваня ржал. Надо же такую ересь рекламировать! Тем более такую интимную. Автобус остановился. И только здесь Брагинский проснулся. Он бросился из общественного транспорта, ведь его грозились не выпустить при замедлении…***
Ваня зашёл домой, с явным наслаждением снимая обувь. Наконец приятное ощущение свободы! Прекрасное чувство! Сняв промокшее пальто, шапку, которой с лёгкостью можно отмыть всю квартиру, Иван прошёл в комнату, чтобы тут же упасть на мягкий диван, забраться под такое же мягонькое одеяло, что веяло незаменимым теплом. Это было настоящее блаженство… И оно бы длилось вечно, не будь одного огромного «НО». — Ой! — воскликнул Ваня, раскрыв недавно свинцовые веки.- Гил просил же…- он внезапно соскочил, выбежал в прихожую, торопливо вынул из мокрого кармана телефон. Сразу набрав «Пивной СамеЦ ррр», Брагинский сел на диван, накрывая ноги пушистым пледом, ведь, не сделай это, его пальцы просто отвалятся. Напряжённо раздавались гудки. Продолжалась эта мука не так долго, чтобы сойти с ума. — Алло? — устало пробурчали на другом конец провода.- Ваня?.. Ты? — Гил, — облегчённо начал русский.- Ты просил позвонить, как приеду домой…- неловко объяснял он.- Привет… Прости, что не звонил. — Привет, я помню…- усталостью разило неимоверно.- Ничего, понимаю. Что делаешь? — Только пришёл, — Ваня, перевернувшись на живот, с задумчивым тоном протянул: «Думаю, чего бы мне тебе приготовить… Что ты хочешь, мой любимый Гилберт? ~» — Домой хочет…- немного жалобным голосом раздалось в трубке.- Эти сучки у меня вот уж где. Так бы и вхуярил им в нос. Заебали, суки… — Ути батюшки! Я, правда, оставлю дверь открытой! — смеялся Брагинский, умиленно улыбаясь стене.- Пойду тебе, что ли, чего-нибудь кашеварить. Буду ждать тебя! Очень! На той стороне самодовольно хмыкнули. — А я попытаюсь выбраться пораньше, так что готовь свою аппетитную задницу к приключениям, ксе! — но тут замученный вздох, видно, Гилу что-то сказали на стороне.- Да бля, короче, жди, Ванюша, буду скоро. Ну, наверное… Пока. — Пока! — с ожиданием произнёс Ваня. Послышались гудки. Мало, но кое-что. На душе теперь не так тяжело. И на том спасибо.***
Скоро будет полночь, а Гилберта всё нет. Приготовленные угощения давным-давно стоят на нарядном столе, бокалы так же сверкают чистотой, столовые приборы подмигивают в ответ блистающим бликами от лунного света тарелкам. Света в комнате нет, как и во всей квартире. Ваня глядел в потолок и ждал, глупо ощущая себя женой декабриста. Уже реально казалось, что Гил не вернётся с «Сенатской площади» никогда. И настроение быстрыми темпами портилось, уменьшая свои показатели. Взяв одну канапешку, русский, долго думая, съел её с лицом великого дегустатора. Как же хочется спать, а глаза нервозно пощипывает от недосыпа, веки слипаются в пельмешки, тело дышит уже привычной усталостью, и вот кажется, что сон накрывает Всё существо… Железная дверь стукнула в прихожей, что явно не ожидалось, раз в унисон звону «колокола» полились водопадом приглушённые маты и ругательства. Ваня улыбнулся (значит, Гил не хотел его разбудить), сел на диване, ожидая желаемого гостя с затихшим от волнения дыханием. Гилберт прошёл в помещение мрачный и уставший. Но стоило ему увидеть любимое личико, светящееся нескрываемой радостью, он улыбается. — Привет… — слабовато начал Гил, только сейчас замечая вокруг приготовленное добро. Ваня соскочил с места и по-настоящему медвежьими объятьями одарил немца, который невольно чуть дух не спустил. — Я очень скучал, Гил! Ооой, какой же ты холодный! — Брагинский целовал чужое лицо, жался, пытался согреть Гилберта своим теплом, прикосновениями, не обращая внимание на ужасный холод, как мурашки щекочут тело, как неприятный озноб проходится по чувствительным участкам кожи. — Я тоже, — Ваню сжали в самых нежных объятьях, заграбастав в кольцо рук. Они оба приземлились на диван, блаженно закрывая глаза. Обнимают друг друга легко, ненавязчиво. Сон. Как соблазнительно. Еда. Так соблазнительно. Ваня… — Ваня, — промычал Байльшмидт. — М? Чё? — русский оторвался от чужой груди и с трудом разлепил глаза. А часы доказывали, что наступило завтра. Мда, они опять не выспятся. — Я тебя люблю. Очень. Правда, — о, эти слова произвели желаемое впечатление, что даже Брагинский присел рядом, безусловно готовый на всё. Он заулыбался, слабо, устало, но по-настоящему. — И я тебя тоже. Я дам тебе плед, а то у тебя руки окоченели; ешь пока, — русский запорхал на крыльях любви в ближайшую комнату, ища пару минут желаемую тряпку: свой любимый плед с подсолнухами, который подарил ему брат, Саша. Но стоило пройти к Гилу, будучи готовый поухаживать за любимым, лишь через пару секунд заметил, что милый уснул, толком не отведав угощение. Опять. — Бедный, устал…- понимающе выдохнул Иван. А в голосе было не только сожаление. Но и разочарование, тоска, скука. Ваня только хотел пополнить свою копилку «счастья» новыми фразами, общением, нежным касаниями… Он же не просит многого, да? Не судьба. Нечего делать. Ваня лишь прилёг рядом на весьма тесный диван, чтобы укрыть пледом альбиноса, который уже мерно посапывал и глубоко дышал. В полной темноте городской ночи, где выли машины и шептались здания, Ваня прижался теснее к любимому, кладя свою голову на чужую грудь, где билось сильное сердце. Иван прикрыл глаза, оглаживая бледную ладонь и ощущая, как долгожданное тепло греет его изнутри. Байльшмидт промычал что-то во сне и немного грубовато сжал чужую руку, смешно хмуря брови и ворча. Разморённые близостью, измученные буднями, так они и уснули, даже не перебравшись на кровать.***
— Не открывай глазочек, Жан! Хитрый какой! Это же сюрприз, mon cher! — Но я уже чуть не грохнулся пять раз на лестнице! Можно хотя бы дойти без повязки?.. — Нетушки! Знаю я тебя, Жан! Так что потерпи… Как вы уже могли догадаться, Ваню вели куда-то наверх по лестнице, толком ничего не объясняя. Но зато какое обоснование! — Сюрприз. И любопытство играет злую шутку. Ивану уже не терпелось узнать, какой же такой сюрприз его ждёт? Да и судя по количеству ступенек, идут они на этаж пятый, не меньше. Но вот восторженный вздох Франциска. Значит, финишная прямая. Брагинский только на миг расслабился, как чуть не утонул в грубом и глубоком поцелуе в засос с полом. Француз щебетал себе под нос что-то до жути интригующее, из-за чего наш Ванечка уже горел огнём предвкушения. И наконец искажённый акцентом голос известил: — Готов, Жан? — с довольными нотками прозвучало над ухом. — Да, готов, — уверенно ответил русский. Повязка — шарф Ивана — слетела. Сразу разглядеть окружение не представлялось возможным, поэтому минуту Ваня просто мило жмурился от блеска витрин. Людей здесь было мало, зато блеск вывесок говорил сам за себя. «Какой-то магазин…» — сразу подумалось ему. Но вот какой, он понял с опозданием. А когда понял, то заалел, аки помидор на солнце. — Франциииск!!! — почти пропищал жалобным гласом парень.- Куда ты меня привёл?! — Добро пожаловать в наш «секс-интим-магазин»! — Иван аж подпрыгнул от неожиданного прикосновения консультанта, кем являлся довольно низкий для Вани паренёк с ужасно густыми бровями и натянутой улыбкой, да и вообще довольно мрачный наряд не располагал. Рядом же была почти точная копия. Почти? Да, в отличие от «собрата» она улыбалась искреннее, открыто, даже приторно. Весь в веснушках, прибранный, опрятный паренёк испускал лучи доброжелательности. Правда, его вкусу в одежде не позавидуешь — сочно-розовая рубашка, ядовито-аквамариновый галстук и ярко-фиалковые штаны. А около кармана красовался бейджик с надписью «Оливер». Вид не из лучших. Да и ещё, стоило Ивану оглянуться, он пожалел о том, что вообще видит. Кругом были намёки на «кхем»: всюду какие-то непонятные игрушки, крема, костюмы — и все с прозрачным текстом на удовлетворение сексуальных потребностей. У Ивана закружилась голова. Ему стало жарко, хотелось выбежать отсюда, но француз держал крепко за шарф. Любимый шарф. — Ооо! Спасибо! — кокетничал с консультантом Бонфуа, целуя чужие руки.- Познакомьтесь, это Иван, мой коллега по работе и друг. Я вам рассказывал о его проблемах… — Ой! Бедняжка!!! — запричитал голубоглазый незнакомец в розовом. Тот, что Оливер.- Мы тебе поможем! Ивану хотелось сквозь пол провалиться. Ну вот честно! Они и про его интимную жизнь всё знают! Вот Франциск, вот лиса! Любит же он язычком почесать, а! — Нет, не стоит…- прошептал, но так, чтобы было слышно, Иван.- Я уже ухожу. Но ему не дал парень с уже надоевшей бородкой. Иван молился: пусть будет это сном, пожалуйста! — Нет, Жан, ты же хочешь сексуального внимания? Так что не упрямься, милок.- Знаете, как Ване хотелось въехать кулаком по этой смазливой роже? Очень хотелось. До боли. — Да-да! — запищал Оли.- Арти и сам пробовал! («Хмурый» возмущённо крякнул и смущённо отвернулся.) Пойдём, Ванюшка! И будешь ты счастливым! Гарантируем. Эта орава, окружившая бедного русского, повела того в отдел костюмов (но и тут игрушек было вдоволь…), указывая с разных сторон то на один, то на другой наряд. — Не хочешь быть «полицейской дамой»? — Может, горничная? — Нет, банально это, Оливер… Что может возбудить немца? — Пиво. — Ванна с пивом? — Идеально. — Да Гилберт скорее меня в этом пиве утопит, чем захочет! — возразил русский, активно жестикулируя всеми конечностями.- Пиво же для него святое! — Тогда секретарша! Нет! «Фея»! — Да не буду я бабское тряпьё надевать! Ещё чего! — почти кричала бедная жертва обстоятельств.- Не буду! — Гилберта возбудит такое…- не обращая внимания на красного со стыда Ваню, Франциск вместе с Оливером рассматривали аксессуары и прочее. Брагинский пару минут дулся, пока не сообразил, что он может по-тихому свалить. Проскользнул между этим извращением — от которых Ивану становилось далеко не комфортно, как только он представлял себе для чего нужно ЭТО. Когда стеллажи были преодолены, он пустился наутёк. Но был, увы, присячён «хмурым». Густые брови, невольно прицепившие на себе взгляд Ивана, угрожающе зашевелились. — Куда пошёл? — хрипло спросили Брагинского. А тот кашлянул, со страхом оглядываясь. — Домой. Я… Не думаю, что меня здесь дер… — Жан-Жан-Жан!!! — Ваня подпрыгнул на месте и развернулся. С великим ужасом он глядел на костюм, что держал его друг в руках. Иван отвёл взгляд от него, закрывая верным шарфом своё зарумянившееся лицо. Чёрт. Спасите. — Ммм, вполне, — хмыкнул тот парень, с чёрными бровями.- Очень даже. Твоему извращенцу понравится. — Даже Арти признал! Ваня, ты просто обязан сегодня это опробовать! — Для верности: на, это, — русскому в карман свитера всучили пакетик, с иной стороны костюм, с другой какие-то БДСМ-ские приспособления… Ваня никогда столько не краснел.***
Переступив порог дома, Гилберт сразу почуял неладное. И дело не в непривычном порядке, атмосфере или полной тишине. Просто внутри как-то до подозрительности неспокойно… И Вани не видно. Гил зашёл в квартиру, прикрывая за собой дверь. Словно в фильме ужасов, здесь царил мрак и мёртвая тишина. Вот-вот и выскочит откуда-то зомбяк или призрак, ей-богу. Пересмотревший таких ужастиков, Гил замер, нервно закрываясь на ключ. Он ещё раз оглянулся и включил свет. В соседней комнате, в спальне, что-то шевельнулось. После торопливо зашуршало. Но не спешило в коридор… Очень странно. Мурашки предательски разбежались по всему телу альбиноса… — Я пришёл, Ваня! — для верности прикрикнул Гил и снял мокрое пальто, наклонился, закидывая под шкафчик зонт. И замолчал. Обычно в это время около него уже суетился русский, а сегодня тот даже молчит… Жутко как-то. С огромной задержкой ответили: — Я рад! — «по голосу как-то не очень рад…» — Прости, я сейчас… Мне нужно кое-что сделать… ой… Гилберту этот голос, дрожащий и приглушённый, показался очень подозрительным и странным. Чем это он там занимается?.. — Вань, ты чё? — Байльшмидт хотел уже зайти в спальню, но та была нахально закрыта на ключ.- Блять, Вань, это не смешно. Чё ты там делаешь? — Ничего! — сразу последовал ответ. Альбинос прищурился, будто пытаясь разглядеть сквозь дверь фиалковые глаза. Вот же засранец. Заперся. И ещё этот голос… Вот, упало что-то. Ваня пискнул. Не, это как-то не смешно… — Иди, пожалуйста, чай поставь, милый, я сейчас… Скоро… Постояв только минуту, слушая глухое дыхание, иногда мелкие проклятья и нервные вздохи, Гил с прищуром прошёл на кухню. Быстро набрав воды, чайник поставив на плиту, он зажёг газ. Тут зашёл Ваня: в сером свитере, ничем непримечательных штанах, лохматый, растрёпанный и красный. Гил даже очень интересную гипотезу выдвинул насчёт этого состояния. — Ты рукоблудил, Дурашка? — сразу спросил Гилберт, не предупреждая припечатывая к стенке русского и схватился за запястья, да с таким видом, словно Ваня изменил ему с тремя мужиками по восемь раз. Ваня так и застыл: изумлённый и с округлыми глазами, чуть ли не отвисшей челюстью. — Что? — поражённо спросил русский, густо покраснев.- Фу, Гил! — он отвёл взгляд, но, через секунду, преодолев себя, решил принять на себя инициативу: крепко обнял Гилберта, утыкаясь в его плечо.- Я очень скучал!.. Байльшмидта сжали в объятьях. Трогательно нежась щекой о щеку альбиноса, Иван молчал, как будто прося этим прощения за какой-то проступок. Вот его прижали в ответ — можно спокойно вздохнуть, Гил ничего не заметил. — Я приготовил тебе борщ, — весело сказал русский, натянуто кривя улыбку — это даже насторожило немца больше, чем пошлый инцидент.- Садись! ты устал… Я всё принесу. Гилберта насильно усадили на стул, налили чаю, преподнесли обещанный борщ, хлеб и, в общем, всё, что нужно. А потом Ваня просто сел напротив с чашкой чая в руках и… Замолчал. Но вот это уже слишком странно. Гил начал есть, не переставая пялиться на Брагинского, который пил чёрный и ароматный чай. Казалось бы! Однако было что-то здесь не так. Тот сидит, вроде, не обращает внимание на альбиноса… Но при этом, он что-то выжидает. Будто внезапную вспышку… — Как прошёл день? — Ваня поднимает нежный взгляд и улыбается, до белых костяшек сжимая свою кружку. — Нормально, — буркнул Гил, поедая борщ и тайком не сводя алый взор с собеседника.- Только устал очень: спать хочется неимоверно. — Ммм, — подозрительно тянет парень.- Ясно… Ну, поешь — пойдёшь спать, да? — вот ведь было же в этом вопросе что-то ещё… Но глаза уже так слипаются, что думать даже не хочется. — Угу, — Гил зевнул, ощущая, как сон быстрым темпом овладевает телом.- Вкусно, кстати. Спасибо. — Да не за что. Рад, — И без вооружённого глаза можно было бы заметить эту ноту горечи в глазах и голосе. Русский вдруг встаёт из-за стола и, чуть хмуря светлые брови, смеётся: — Я тогда уже ванну приготовлю… Ладно, я сейчас. — Да, хорошо. Иди, — Гил опять зевнул, краем глаза заметив, как лицо Ивана почернело. Жуть. Прям мурашки по коже от такого вида. Тот, кстати, уже вышел и в полной городской тишине раздался всплеск. Гилберту вдруг до боли захотелось спать. Это казалось самым необходимым сейчас. Закрыть глаза. Замереть. И наслаждаться ленивой негой. Сон представляется чем-то нереальным. И Байльшмидт, наконец покончив с борщом, встаёт со стула, невольно качнувшись в сторону, потому что глаза его были закрыты. Спальня рядом, вот тут, под боком. И альбинос не отказал себе: войдя в прохладное помещение, такое уютное и густое, он вдохнул воздуха глубже, чтоб упасть на мягкие одеяла. Это произошло быстро. Но как же приятно… Ничего не хочется делать… Вся рабочая неделя позади. Сейчас можно отдохнуть. Вся усталость накрывает каждую частичку тела… Сзади что-то (или кто-то) зашуршало. Но Гил не открывал уставших век — только ленивее завалился спать. И он бы уснул в эту же секунду, если бы не почувствовал касание, а потом и голос любимого: — Гилберт, ванна готова; идём…- Не хотелось вставать. Сон. Он много просит? Но отказывать Ване не хочется. Потому мычит: — Угу, ладно…- хмурится, понимая нарушенный сон. Завтра единственный выходной. Нужно выспаться. А то Гил повесится на собственном ремне. Иван чмокнул его в щеку, отчего Гил улыбнулся. Стук удаляющихся шагов — вставать не хочется. Но Гилберт же Мужик. Что ему какое-то одеяло? Пф! А не препятствие. И, аргументируя это, он лениво оторвал голову от подушки. И только через пять минут альбинос соизволил подняться на ноги, с закрытыми глазами найти дверь ванны… Как услышал что-то наподобие плача, что сразу отрезвило его ум ото сна. Гилберт стоял под дверью, невольно замерев: он не мог понять природу сих звуков, плеска воды, тихого эха. Вздохнув как можно глубже, он приоткрыл дверцу в ванную комнату…***
Иван не знал, зачем именно это делает. Но, оказавшись один в ванной, он поспешил сбросить с себя эту чёртову чёрную пижаму. А всё для того, чтобы показать себя Гилберту с совершенно иной стороны. Он докажет, что умеет меняться ради тех, кого любит. Посмотревшись в зеркало, Ваня фыркнул. Он не находил этот костюм великолепным, однако попробовать стоит. Но каково было его разочарование, когда, весь такой приготовленный и даже — он не хотел этого, честно — немного накрашенный, изумлённо застрял в проходе, ведь Гил… Спал. Опять. Даже после «того» борща. Но такого же не должно быть! Это должно было сработать! Брагинский глубоко вздохнул, сжимая в кулаки длани. Но почему он так не вовремя?! Да почему он такой «везучий»? Почему мир так несправедлив?!.. Ваня и приоделся, попытался измениться… Но всё напрасно. Как обычно. Попытки не любит судьба. Увы. Было так обидно, что после бесплодной попытки разбудить парня, Ваня просто скрылся в ванне и, включив треклятую воду в душевой, запер дверцу, после сел в углу. Вода стекала по доселе сухим волосам, падала на нос, марая ресницы и пачкая одежду… Как же ужасно… Не стоило начинать этот бред. Теперь эта глупая попытка, весь этот поступок казался ужасным. И Иван чувствовал себя теперь не в своей тарелке: зачем он совершил такую глупость? Он решил, что лучше пойти спать. Смыть это уродство, снять одежду и лечь рядом с любимым, который… Который его уже не замечает. Наверное, Ваня зря старался. Что-то изменилось в Брагинском, несомненно изменилось. И Гилберт чувствует это… Сидел он так долго, что промок до самой последней ниточки: вода омывала щёки, которые исказила чёрная жидкость, стекала на шею, плечи, следуя в тёмную мокрую ткань. Встав в душевой, он даже не выключил воду. Просто проследовал к двери. Как та открылась сама…***
И Гилберт чуть было не раскрыл в изумлении рот. Он никак не ожидал увидеть Ивана… Таким. Действительно, его Ваня, милый Лапушка, иногда и строгий, отстранённый, сейчас был совершенно иным и непохожим на себя самого. И это было так… Странно. Смешано. Вызывающе? Кудрявые светлые волосы мягко струились к голым плечам, прикрывали выразительное от разнообразной косметики в ничтожно малых количествах и каких-то аксессуаров, в виде причудливого пирсинга в нижней пухловатой губе. А глаза — эти глаза сейчас были покрасневшими, но в то же время такими горячими, хоть и веки исказила мокрая жидкость, создавая эффект недавнего безудержного плача. Но Гилберта удивило в Иване другое. Его внешний вид. Голые плечи, после окутанные чёрной тканью предплечья, пальцы, таили в себе скрытую нежность и привычную заботу. Грудь, наполовину оголённая, прикрывала полупрозрачная-фиалковая рубашка, такая мокрая, что неприятно липла к ласковой коже; бельё цвета агата, атласная переливающаяся ткань невесомо прикасалась к бледному торсу. Рассмотрев поближе, можно заметить под ней плетённый корсет с маленькими шипами вместо пуговиц, тёмными лентами и своеобразными и редкими стразами, которые отнюдь не портили красоту. А ноги в чёрных чулках, знаете, в странноватый манер решётки. И дальше уже такие же мрачные готические туфли от носочков до самой половины бёдер, на низком каблуке. Всё воедино похоже на какую-то форму, замудрённую, как у «феи» из стриптиз-клуба… Да чтобы Ваня надел что-то подобное… — Ээээ… Ух ты, — неопределённо вырвалось из тонких уст. Байльшмидт поражённо глядел на своего парня, прослеживая со светлой макушки до лакированных носков обуви. Наверное, его глаза были похожи на огромные блюдца, ведь никогда не видел Брагинского таким… Таким… Не подобрать слово! — Сексуальным?.. Желанным? Захватывающим? Возможно, что-то еще. Просто хотелось, разглядывая смутившегося парня, на подсознательном уровне ощупать, проверить, прижать, услышать, увидеть, ощутить Всю красоту. Они наконец встретились глазами. Ивановы были полны глубокого смущения и удивления, даже страха. А алые скрывали то же удивление и непонимание, но вкупе с предвкушающим любопытством. Альбинос смотрел в упор, стоял напротив, почти касался сожителя руками, на что Иван отвёл взгляд, стыдливо прикрывая рукой глаза. Гил почти не дышал. — Прости…- неловко произнесли уста его.- Я сейчас же пойду снимать это убожество… Чик! Это как внезапная вспышка! — понимаете?! Когда дрожащие стыдливой мыслью руки тронули немца, который мешал пройти к выходу, именно в тот миг в Гилберте проснулось то необъяснимое, всё это время обуздываемое альбиносом желание обладания. Которое сдерживать казалось равносильно Самоубийству. Он и так долго терпел, говорил «не время»… Слишком долго. Просто крышу снесло в одно мгновение. — Нет.- Это был приказ. И дверь внезапно захлопнулась перед самым носом Брагинского. С животной жадностью Гил пригвоздил вмиг оробевшего русского к мокрой стене: распахнутые тёмные ресницы дрогнули, когда чужой горячий язык начал облизывать мокрую голую шею, когда острые зубы прикусили кожицу, а тонкие и цепкие пальцы по-хозяйски сжали бёдра в тёмных чулочках. Они вовсе не мешали Гилберту трогать то, что никто не трогал кроме него. Н и к о г д а. — Ай! Гилберт! — неожиданно громко выдохнул Иван, чувствуя, как Гил жмётся к нему всем своим жарким телом, требующе срывает одежду, шипит проклятья. — Ваня, — грозно рычит Байльшмидт, — заткнись и не дрыпайся! И Ваня прикусил язык, надеясь скрыть торжество, что лилось из него мощным водопадом. Но не надолго. Его любовник соизволил просунуть руку под чулки и бельё, сжать тут же напрягшийся член, всячески массируя его, в это время прижимаясь своим к чужому заду, проходясь рукой по груди, жёстко сжимая ту. — Гил! Да что ты?.. Ай-ха!..- без какого-либо намёка на реакцию немец начал ласкать плоть, целовать и кусать кожу, лизать соски, беспрецедентно лапать задницу — то есть всё то, что имел право делать лишь Гилберт. Иван никак не ожидал, что пруссак в порыве безрассудственного бреда и желания затащит их в душевую, мол: «Так веселее, ксе!» — Извращенец — где всё лилась вода, которая теперь падала на высохшие кудри русского. Мокрая плитка обожгла своим холодом голую спину, рубашка прилипла к телу, а Иван никак не мог высказать своего возмущения от дискомфорта: ему не давал яростный язык любимого, который уносил Ивана туда, куда он давно хотел. И после сей мысли Ваня перестал сопротивляться умелым рукам — напротив. Подставился, неуверенно цепляясь обеими руками за скользкие стены, по которым всё бежала холодная вода. — Гилберт, что ты хочешь? — не стоит думать, что Ваня не понимал. Он только хотел услышать это из желанных уст. До безумия хотел. — Тебя! — тут же рычит Гил беспощадно рвёт чулок на правой ножке, срывает изумительные кружева и бросает их на пол (как ненужное тряпьё), где скопилась огромная лужа. После того, как «путь» был открыт, Гил мокрой и холодной рукой схватился за член Ивана, грубо лаская несколько раз — в ответ ему был хриплый и неожиданный стон удовольствия. — Гилберт, — заплетающимся языком говорил Брагинский, — Господи, только не!.. Не успел. Смоченная тут же стоящим шампунем мятного запаха рука вдруг нагло вторглась под разорванную ткань и кружева. Сразу три пальца вошли в горячую тесноту, а другая ладонь партнёра грубовато заставила Ивана раздвинуть ноги, чуть приседая навстречу пальцам и опираясь о стену спиной — ноги от этого чуть не подкосились, если бы Ваня не схватился за разгорячённого немца. — Мой! — требовательно зарычал Гилберт внезапно толкнулся пальцами внутрь — Иван простонал от неожиданности ему в шею, ладонями цепляясь за чужую грудь, невольно разрывая ткань рабочей рубахи. — Гилберт, не… Ха, пожа… Мм, Гилберт! — Ноги не держали Брагинского, что в конце концов Гил не выдержал и опрокинул русского прямо на скользкий пол. Теперь альбинос оседлал Ваню, навалился всем телом, пользуясь временной дезориентацией Ивана, вогнал те же три пальца в зеленоватом и вязком шампуне. Внутри было не менее мокро и, в противовес ледяному душу, горячо; нужно было заполнить эту тесноту большим… И Гил, громко дыша и оставляя на чужом теле синяки, начал двигать рукой на характерный манер. — Гилбееерт! — Иван и сам чувствовал жар между своих ног. Сами же ножки, что властно сжимал до синяков и кусал Гилберт, Ваня раздвинул, а голову запрокинул, чуть не захлёбываясь холодными каплями, что заполняли приоткрытый рот. Ноги закинули на плечи, самого Ивана вынудили опереться о свои локти, заставили наблюдать за тем, как его любовник, спешно расстёгивая неподатливую ширинку, вытащил свой член из трусов и русский зрел, как по нему стекала вода вперемешку с белесой иной субстанцией. И вот Иван, громко сглатывая слюну, глядит на то, как пальцы с хлюпающим звуком выходят из него на манер ножниц. Гилберт не дал Ване оторвать взгляда: рукой вцепился в мягкие волосы, резко оттягивая, заставляя смотреть на горячий, входящий в тесноту член. — Ааха, — Ваня хотел зажмуриться, ведь давно не ощущал Гилберта в себе, но тот, грубо всосав язык в свой рот, вдруг вцепился в кожу Ивана и вошёл до предела, заставляя Ивана выгнуться дугой. — Мой! — у немца просто сносило крышу от вида Ивана: весь мокрый, дрожащий; тушь стекала по щекам, почти вся смылась; голая грудь дрожит, в ней колотится сильное сердце; весь этот в клочья разорванный наряд — хочется ещё добавить синяков и порезов, своеобразных меток. И Гил в конец потерял контроль, рвя слишком уж липучую ткань фиалковой рубашки, отбрасывая в стороны эти чёртовы ремни, шипы, вгоняя в Ивана свою плоть, которую его партнёр так старательно обхватывал собой… — Я обожаю тебя, Ваня, — хрипит, а сам не перестаёт двигаться и тяжело дышать в ответ частому дыханию и редким постанываниям Ивана, трогает его покрасневший член, играясь с ним, а Брагинский только сходит с ума под ним, кашляя, когда вода мешала дышать.- Я хочу тебя ещё. И он берёт вновь, заставляет двигаться навстречу, и Иван ему не может отказать: двигается сам, выгибается для большего контакта, тихо «мурчит» имя любимого. — Кончай, — хрипло шепчет Гил, громко сглатывая, но не останавливается. Ваня лишь еле слышно промычал, царапая мокрую спину, обхватил ногой талию любимого, когда тот, двигаясь, сжимал до боли бедро. Брагинский жмурился от удовольствия, поддавался рукам и члену…- Ты оглох?! Я сказал: Кончай! С более громким стоном Иван не выдержал и кончил себе на пресс, по которому тут же растеклась горячая жидкость. Вид раскрасневшегося, запыхавшегося, мокрого Ивана заставлял немца двигаться, вбиваться, трахать Ваню с огромным энтузиазмом. А тот постанывает, царапается, кашляет от холодной воды, шепчет имя единственного… — Мой, только мой! — он не мог перестать кричать. Байльшмидт хотелось большего контакта, хотел быть ещё ближе к русскому. Он манипулировал Ваней как вздумается. Сейчас же, жестоко схватив это покрасневшее на месте укусов и ударов бедро, Байльшмидт заставил Ваню лечь набок, поднять правую ногу в идеальный полушпагат. И снова трахает. Ваня стонет громче, вздрагивает чувствительнее, а когда Гилберт попадает в ту самую точку, то вперемешку с оным льются глубокое дыхание, резкие фразы, бессчётные попытки схватиться за что-то. — Гил, Гил, — шепчет он, когда может. И не отрывает взгляда от входящего в него члена. Прохладная рука ласкала плоть, другая разорвала на спине кожу — Гилберт творил всё, что хотел. И не мог утолить жажду. Не мог. Иваном хотелось дышать, ощущать его чувственные стенки, что каждый раз трепетно сжимали орган. — А ты и вправду…- толчок и ухмылка.- Отвык… Сжимаешься, прям крыша… Едет… Говорить было сложно. Да и Ваня плохо уже соображал. Стонал. Выгибался. Наслаждался долгожданной близостью, позабыв про мокрый «дождь» душа… Тогда Гилберт в первый раз кончил. Но не хотел останавливаться, потому что жутко соскучился по Ивану. Во всех смыслах.***
Утро было ленивым и сонным. Даже город ещё спал воскресенским сном. Ваня сопел прямо в плечо, обхватив руками бледную шею. Тусклый свет освещал его мирное лицо, поэтому, заворожённый Гил не мог отвести глаз. Он гладил мягкие волосы и смиренно молчал. Веки русского подрагивали, бывало, его уста что-то шептали, улыбаясь счастливой улыбкой. Гил не мог уснуть, когда как после бурной ночи его любимый вырубился сразу, ещё на пути к кровати. Но что Гилберт? В нём всё кипело. В сон ни разу не тянуло. Хоть он понимал, что выходной: отдохнуть-то нужно, да только глаза предательски открыты, в сон не клонит, сердце громко стучит в ушах. Ему и оставалось только наблюдать за спящим Ваней, который тихо дышал, практически не двигаясь. Вот бессвязное бормотание, непонятное и далёкое, но сказанное с довольно интонацией. Гилберт улыбнулся, на миг представляя, что Ване снится. Солнце скоро встанет. В окне прослеживается отголоски рассвета: нежнейшие голубоватые цвета, смешанные с каплей золота. Шелест высокого дерева под окном раздался чуть слышно, убаюкивая покойных спящих. Листья ударились о стекло, будто говоря «Доброе утро!»… — Гил? Ты чего не спишь? — заспанный и хрипловатый голос разбудил Байльшмидта. Он застал чуть хмурого Ивана, лохматого, с полуприкрытыми глазами, с красноватым следом на щеке от подушки. Немец улыбнулся, хотя это был чистой воды оскал. — Любуюсь, ксе, — его рука ненавязчиво откинула непослушную порядку.- Что мне ещё делать? — Спать? — предложил Ваня, показательно зевнув и перевернувшись на другой бок. Он очень удивился, когда Гил вместо какого-либо ответа начал нагло его лапать, лезть туда, куда не надо. — Ксе! А у меня есть идея получше~***
Кухня. Это волшебное место, да? Особенно когда после долгого душа ты идешь наконец-то***
Мораль сей сказки такова:
Не забывайте уделять время любимым!
а то вам подсыпят что-то в борщ
Конец! ~
