Стриптиз и пули

Когда Дино вошёл в парадные двери — с лестницы на него смотрел Цуна. В мятых джинсах и бежевом мягком пуловере, взъерошенный, с бокалом вина. Сразу захотелось скинуть перчатки, пальто, костюм, нырнуть в тёплые объятья, слизать вкус вина с губ, зарыться носом в изгиб шеи… — Стой, — приказал Цуна. Глаза его пламенели возбуждением и весельем. Он отставил бокал на ступеньку, легко спустился вниз и ухватил Дино за шарф, ткань мягко вдавилась в шею. Дино растерялся. — Что-то случилось? У меня в спальне прячется твой любовник? Или мой — лежит избитый? — попытался пошутить он. — У тебя в спальне не хватает тебя, — серьёзно ответил Цуна и повёл Дино за собой, так и держа за шарф-поводок. — Не раздевайся, пожалуйста. Я сам это сделаю. Дино-сан, ты, — горячо прошептал он, притягивая Дино к себе и проводя носом вдоль линии челюсти, — такой, м-м, сексуальный во всей этой деловой одежде. — Ты меня сто раз видел на сборищах… — И каждый раз хотел. Дино рассмеялся, отогнав мысль, что Цуна какой-то странный. Словно ловит мгновения чего-то ускользающего, жадно и отчаянно. Но что такого могло случиться здесь, почему он так взбудоражен? Это небольшое загородное поместье было только для них, хотя сейчас здесь и завелись гости: мелкая, настырная заноза в заднице по имени Рикардо. Ничего, он сейчас должен быть с Рико на виноградниках. Тогда?.. Звонок? Курьер?.. Нет, не терпящее отлагательств дело уже было бы озвучено. Или решено! Дино легкомысленно шагнул следом за Цуной, следя, чтобы тот, шедший спиной к лестнице, не навернулся. От предвкушения в животе порхали пресловутые бабочки. Вспомнил, как Рози отзывалась об этом явлении: «Глисты это, синьор, глисты», но даже если это они, то их тоже захватило романтичное настроение. Дино хихикнул. — Мм? — его оглядели уже у порога спальни. Дино мотнул головой и чмокнул Цуну в губы; тот притянул его за затылок, поцеловал мягко, неторопливо, обещающе и втащил в дверь. Кровать была заправлена, ничьи подозрительные ноги из-под неё не торчали, а из окон с незадёрнутыми шторами лился яркий вечерний свет, лазерный прицел в нём бы растворился. Цуна вывел Дино в центр комнаты, отступил на шаг и, вынув из кармана джинсов телефон, сфотографировал его. — Собираешься заснять весь процесс? — улыбнулся Дино и хотел стянуть перчатки, но вовремя опомнился. Цуна хочет сам. В верхней одежде становилось жарковато. — Нет. Только самое вкусное. Намотав на кулак шарф, Цуна медленно потянул его с шеи Дино, глядя застывшим пылающим взглядом. Длинная тёмная змея свилась у ног всеми полосками. Цуна нежно отвёл с лица Дино волосы, коснулся мочки уха, ощутимо её помял. Его небольшие сильные ладони скользнули вдоль лацканов пальто — оно было из светлой шерсти, замечательно держало форму, Дино лично выбирал ткань, но сам он уже по-мальчишки гнулся и хотел стечь в эти руки. Цуна потёрся щекой о его грудь, прильнул всем телом, словно запах улицы и ароматизатора салона машины действовали на него как кошачая мята. Мог ли сам Дино быть его дурманом? Голову вело от того, как Цуна, глядя снизу вверх, лизнул тёмную крупную пуговицу — без демонстрацией и томности, но хватило, чтобы в паху налилось жаром, — обвел кончиком языка по резной кромке, и ловко, быстро расстегнул все пуговицы. Неторопливо, ведя своими ладонями по рукам Дино и глядя глаза в глаза, гипнотизируя, маня, стряхнул пальто с плеч; оно тяжело упало на пол, прохладно шелестя подкладкой. Цуна подхватил пальто, зарылся в него носом, потёрся щекой о воротник, одновременно с этим обходя Дино по кругу. Дино с любопытством наблюдал за ним, сдерживая желание. И вправду, как кот. Отбросив пальто на кресло, Цуна ещё раз щёлкнул камерой. По-джентельменски взял за руку и погладил своё лицо его ладонью, затянутой в перчатку из тонкой кожи, надавливая, обводя контуры лба, носа и губ так, словно бы хотел, чтобы Дино наощупь изучил его как изучают слепцы. Ни одни брендовые перчатки, сделанные на заказ, будь ты трижды боссом богатой и влиятельный Семьи, не передавали гладкости и тепла человеческой кожи, но кончики пальцев Дино всё равно горели. Он очертил выразительный изгиб бровей, коснулся матовых век, смахнул соринку из уголка глаза и тронул чуть пухлые губы. Казалось, касался хрупкой куклы. Или гладил ядерную боеголовку. Незащищёнными руками трогать нельзя: облучишься, сгоришь, умрёшь. Член отвердел, удобные даже для костюма брюки стали прозаично тесны, тело наливалось бесконтрольным тяжёлым желанием, безжалостным, как идущий навстречу поезд, и одновременно с этим Дино испытывал острую нежность, как будто нашёл цветок на снегу. Цуна впился в перчатку зубами и потянул: прикусывал пальцы один за другим, пока перчатка с тихим шелестом не снялась с руки. Дино тут же прижал ладонь к щеке Цуны и едва не застонал от удовольствия чувствовать его кожа к коже. Цуна облизнулся, тронул губами накрахмаленный воротничок рубашки, узел галстука, языком очертил едва различимый узор на лацканах пиджака — невинно и прочно, Дино только и мог что сглотнуть с усилием и не забывать вдохнуть, пока ладони Цуны тесно вели сверху вниз по бокам и замерли, сжимая его бёдра крепко, нетерпеливо. На грани боли. Что же его волновало? Дино расстегнул пиджак, засунул руки в карманы брюк, ухмыльнулся, красуясь. Может, и не вонгольская, но интуиция подсказывала: пока не время для вопросов. — Тебе только сигары не хватает. И стакана виски, — хмыкнул Цуна. Губы озарила хулиганская смешинка, он метнулся к бару, отыскал там и то и другое, и даже гильотинку. Какая восхитительная пошлость! Дино принял их, подыгрывая. Отрезал кончик от сигары, прикурил от пламени на кольце Цуны — по крови тут же растёкся жгучий и пряный, как тайский суп, дурман. Виски наоборот, немного отрезвило. — Который час? — задумчиво, рассеянно уточнил Цуна. Наручные часы с затейливым циферблатом и кожаным ремнём — подарок Цуны — белым золотом высвечивали семь двадцать шесть. — Половина восьмого. — В ту же секунду Цуна сделал очередной снимок. — Время ещё есть. — Цуна потеребил кольцо на пальце. Дино чувствовал — любовник играет в стриптиз, а мыслями не совсем здесь. И он уже всё решил. Дино отпил ещё пару глотков, затушил в стакане сигару и отставил его. Подошёл к Цуне, обнял его за талию, откидывая немного назад, и поцеловал в губы, в шею, в плечо, вдыхая запах, едва уловимый, ускользающий, опасный, знакомый, запах, который оставался на вещах Дино, в его кабинете, в его памяти, запах вонгольского Неба, но Цуна вывернулся, скользнул ладонями по его животу и отшагнул к окну. Задёрнул шторы. — Ты слишком сияешь в солнечном свете. Глаза слепит. — Подхалим. Боишься, Рикардо будет подсматривать? — Дотянется до второго этажа? — удивился Цуна, возвращаясь и расстёгивая пуговицы на его жилете, будто невзначай, бесстыдно проводя рукой по паху. — Похоже, Рикардо так достал Занзаса, что он сплавил его нам. Думаешь, доверяет? Или пытается нам насолить? — Я не удивлюсь, если и то и другое, — хохотнул Дино. — А ещё Рикардо взял за моду лазить по стенам, — он запнулся, положил ладонь на горло Цуне — большой палец в яремную ямку. Погладил. — Почему ты раньше не говорил? — О том, что ты мне нравишься? Я тебе это каждый раз говорю. И показываю, — Цуна облизнул его губы, поджал свои, будто смакуя. К своим тридцати годам он стал более раскованным, чувственным, опасным. Двигался плавно и мягко, как нож танто в руках профессионала, и в гневе походил на ёкая. Дино даже пытался найти конкретного, но утопал в статьях и гравюрах и вообще путался в японской мифологии. Цуна затвердел, как смола, но со своими был нежен и ласков, а в постели — внимателен, отзывчив и изобретателен, как изощрённые пытки японцев. Дино иногда казалось, что рядом с ним он похож на пуританина. — Расскажи ещё, — попросил Дино, вытаскивая из его рук телефон и бросая взгляд на экран. Вот он, высокий статный мужчина под сорок, морщинки вокруг глаз, насмешливая линия рта, тёмные глаза, что необычно при золотистых волосах, чем он всегда втайне гордился. «Сияющий пидорас», как отзывался о нём Сквало в шутку после третьего стакана бурбона. — У тебя прямой, как у римлянина, нос, такие чеканят на старинных монетах. Высокие скулы, твёрдые губы и уверенная линия рта никогда не сомневающегося человека, который часто улыбается, но сердце его в броне. — Цуна прижал руку к груди Дино, а пальцами другой тронул подбородок. — У тебя девчачьи ресницы, я ни у кого не видел таких. На их кончиках дрожит вечность, в которой свист кнута, бездонное небо, оранжевые лепестки пламени. Зрачки — как омут со стоячей водой, за ней не увидишь истины, она прячется в уголках губ, в мозолях на пальцах, в линиях татуировки… Дино не выдержал и непристойно заржал. Его повариха Джульетта почитывала дамские романчики, сунул он как-то раз туда нос… Не Дино Каваллоне, а Педро Альварес какой-то получается. Цуна, Цуна... — Извини, но давай серьёзно? А то я сейчас пойду заказывать себе латы и искать вороного жеребца. — А мне что, заказывать ажурные чулки, кружево и помаду? Дино завис, пытаясь себе это представить. Цуна вздохнул, потёр кончик носа и хмуро произнёс, вырывая его из фантазий: — Иногда мне кажется, что я смотрю в зеркало и не могу понять — это то, чем я мог бы стать и не стал? Или то, чем я могу ещё стать? Или? — Будь собой, — Дино накрыл руки Цуны своими. Цуна дорасстегнул жилет, снял с него, разгладил невидимые складки на белоснежной рубашке, снова задержал ладони на животе. Мышцы пресса затвердели, Дино невпопад подумал, что бабочки, или глисты, или что там такое возвышенное или не очень превращаются в томительно сладкое, как ликёрная начинка конфет. — Ты сегодня поэт. Что-то случилось? — Нет. Я просто думал. Чему и у кого я научился за эти годы. У друзей, у Занзаса, у тебя, у Реборна... — Многим нехорошим вещам, — хохотнул Дино и осёкся. — Я надеюсь, и хорошим тоже. Прости. Это мафия, плохого всегда будет больше. — Поздно жалеть, — Цуна грустно улыбнулся. — Зато у меня есть самый красивый мужчина Италии. Тот, кто меня понимает. Даёт пример. — С шутовским лицом проворачивать многомиллионные сделки и угрожать с улыбкой на губах? Цуна шлёпнул его по плечу. — А в тонусе тебя держит Занзас. А твои хранители… — Заткнись, или я тебя в таком виде макну под душ. — Тогда надо снять хотя бы галстук и запонки! С ними Дино расправился сам. Цуна упрямо фотографировал его: как Дино прихватывал кромку манжета зубами и смотрел в объектив горячим — он очень на это надеялся — взглядом, как медленно и игриво развязывал итальянский узел, встряхивал искусно уложенными волосами, по-блядски отставлял бедро и очерчивал свою фигуру ладонями подсмотренным у шлюх и дам сопровождения жестами. Цуна хлопал, свистел и смеялся, вытащил из вороха одежды портмоне и засунул Дино за пояс брюк крупную купюру. Дино подмигнул и потянул язычок молнии на ширинке. Немного помедлив, Цуна встал на колени, сдёрнул брюки, плотно сидящие на бёдрах, вниз, скользя щекой по коже вслед за тканью — его дыхание обжигало, то ли поёжится, то ли выпустить дрожащий за рёбрами стон. Цуна снял с него туфли и откинул их в сторону вместе с жемчужно-серой тканью брюк. Дино тяжело дышал, вставший член оттягивал хлопок трусов, ныл. Под взглядом Цуны он ощущал себя самым желанным на свете, кожа изнывала от жажды прикосновения. Цуна встал, жадно ведя по предплечью, расстегнул пуговицу воротничка и отогнул его, добираясь до края татуировки. Поцеловал цветную линию — как оголённым проводом приложил — и рванул полы рубашки в стороны. Как в дешёвом порно по полу застучали пуговицы, Дино опрокинулся спиной на кровать, утягивая Цуну за собой. Тот лизал его шею, трогал губами, прихватывал зубами, сладко, до продёргивающих искр вдоль позвоночника. Дино не стал возиться с рубашкой, стянул трусы и развёл колени. Смазка нашлась под подушкой; он зачерпнул её, торопливо согрел и стал растягивать себя, быстро и неаккуратно, пока Цуна смотрел на это и нежил, ласкал в ладонях его член, пока не отнял его руку от задницы, поцеловал запястье в слкдах смазки и вывернулся из джинсов. Дино придерживал себя за ноги — Цуна вставлял ему, нетерпеливо, сразу глубоко. Мазнув губами по скуле, Цуна ухватился за плечи Дино и без прелюдий начал втрахивать в кровать, глядя немного сумасшедшими и влюблёнными глазами. Как будто оттягивал этот момент до последнего, а теперь сорвался. Покрывало сбилось, давило под поясницу, Дино хватал ртом воздух, конфетная начинка превращалась в кипящую смолу, бёдра и ягодицы сводило сладким напряжением, жар разливался под кожей, высекая капли пота и искры пламени. Реальность сузилась до шумного дыхания, до мягко приоткрытого рта Цуны и животного удовольствия, пульсирующего внутри. Когда Цуна сжал губы в мучительно-сладострастную линию и застонал, Дино обессиленно задрожал и зажмурился. Принялся дрочить, но Цуна вновь отнял его руку, начал сам сжимать и гладить член; сбился с ритма, и Дино накрыл рукой ладонь, помог. От нехитрых движений и близости его размазывало в горячий пепел, в раскалённую лаву, под веками распускались фейерверки. Сквозь шум крови в голове он не сразу расслышал: — Дядя Дино! Дядя Цуна! Начало девятого! Вы обещали пострелять со мной по живым целям! Слава всем богам, Рикардо был приучен стучать в дверь. Цуна уткнулся в плечо Дино и затрясся от смеха под его успокаивающей ладонью — от горячего затылка по шее, по влажной гибкой спине, это тело выдерживало сумасшедшие нагрузки в полёте, но сейчас дрожало и подчинялось удовольствие Дино. Его самого потряхивало на границе между оргазмом и адом. — Если сын Занзаса увидит… — Это сын Занзаса, он как минимум догадывается… — А ещё дядя Реборн назвал вас грязными пидарасами. Можно я его за это ударю? — деловито сообщил Рикардо. — Реборн? — Дино нахмурился, поймал взгляд Цуны и резко опустил ноги. Подступающий оргазм отхлынул — будто внезапное протрезвление после пьянки. — Его наняли убить тебя. Он пришёл, когда тебя не было. Я смог оглушить его, забрал кольцо и пистолет, связал. Он на заднем дворе. Цуна говорил ровным невыразительным тоном, но глаза у него были страшные. Реборн. Его бывший учитель. Тот, кто сделал из него человека. И мафиози. Их обоих слепил по нужному мафии лекалу. Спустя десять минут, одетые в домашнее, они спускались по лестнице на задний двор. Рикардо, долговязый мальчишка десяти лет, вылитая копия отца: угрюмый, резкий, с наглыми глазами — сжимал в руке револьвер. Дино попросил его пушку — наверняка подарок Занзаса — вытащил из барабана пули и зарядил другими. — Целься прямо в лоб. — Надеюсь, вы понимаете, чем это грозит вам всем, — насмешливо процедил Реборн, поводя плечами. Рубашка его пошла тёмными пятнами от пота, смуглая кожа блестела. Привязанный к стулу на пустынной площадке бывший аркобалено Солнца, двадцатипятилетний Реборн, нанятый убить Дино Каваллоне, смотрел на них чёрными неприязненными глазами. Шляпа валялась рядом в пыли. Куда легче было бы его просто пристрелить как собаку. Но они не могли, потому что по-прежнему уважали его, несмотря ни на что. Поэтому они дадут ему шанс — пулю посмертной воли. Дино не сомневался, что Цуна вполне уверен и в своих силах, и в Дино. Дино прислушался к себе. Ничего, кроме разочарования и грусти, он не испытывал. Он знал — когда-нибудь такое случится. Это мир мафии, а Реборн — наёмник. Наверное, стоило убрать отсюда Рикардо. Но если это сын Занзаса, ему пора посмотреть на драки серьёзных мафиози. Боссов. Вот откуда это желание у Цуны побыть с Дино и оттянуть признание как можно дольше. А ведь мог и отпустить Реборна. Он когда-то любил учителя и, возможно, не совсем платонически. Савада Цунаёши и вправду научился многим неприятным вещам. Рикардо взвёл курок. — Целься прямо в лоб, — напомнил Дино. — Надеюсь, Реборн, тебе есть о чём сожалеть. — Не сомневайтесь. — Отлично. К последствиям мы готовы, — кивнул Цуна, натягивая варежки. Дино подумал, что надо будет потом ещё сделать фото. С Цуной. Он верил, что у них обязательно будет такой шанс.