Метки

Безумство — не есть порождение глупости, это всего лишь помутнение утонченного рассудка.

       Громкий хруст сломанных рёбер пугает птиц, присевших на толстые провода. По подбородку стекает кровь, перемешанная со слюной, но парень не спешит её вытирать. Все силы уходят на то, чтобы подняться. Ведь если он не поднимется, то Дадзай-сама скажет, что он ничтожный слабак. Вновь. И эти слова врезаются в сознание, с каждым разом причиняя всё большую боль. Лучше терпеть удары, чем холодные равнодушные фразы.        Ноги предательски дрожат и подкашиваются, руки до боли сжимают повреждённые бока. Ещё один удар и он отключится.        — Разве я велел тебе убивать посторонних? — равнодушно спрашивает Осаму, смотря своим карим глазом, кажется, с неподдельным теплом и участием. Только Акутагава знает, что это ложь. Он не достоин подобного от Дадзая-самы.        Не услышав ответа, мужчина подходит к трясущемуся мальчику, позволяя опереться на себя, давая надежду на…        А после резко отталкивая к стене, причиняя ещё больше боли. Акутагава прикусывает губу, не позволяя ни единому звуку проникнуть наружу. Дадзай-саме не понравится, если он будет стонать.       В глазах все темнеет от боли, каждый вздох даётся с трудом, в горле противно першит, хочется закашляться, но нельзя. Нельзя сейчас раздражать учителя.        — Откуда это? — Дадзай похдхватывет тонкими пальцами кончик бинта, едва виднеющийся из-под кружевного воротника Рюноскэ. Лента затягивается туже, не давая Акутагаве сделать ни вздоха, но он старательно пытается ответить на вопрос.        — Прятал… синяки… — надрывно хрипит парень, не смея схватиться за руку учителя, попытавшись ослабить натяжение.        Дадзай хмыкает и отходит к парапету, позволяя парню отдышаться.        — Думаешь, такую малость стоит скрывать? — чуть иронично, с едва заметными нотками злости спрашивает Осаму, смотря на заходящее солнце.        Акутагава молчит, пытаясь прийти в себя, получив, наконец, молчаливое разрешение отдохнуть. Сейчас семпаю не нужен ответ.        Парень безвольно падает на жесткое покрытие крыши, больно ударяясь коленями, но почти не замечая этого. Надрывно кашляя, он пытается избавиться от тугого кома в горле. В глазах накапливаются предательские слезы и Акутагава яростно трясёт головой, смаргивая их. Дадзай-сама не должен этого видеть.        — Сегодня прекрасный вечер для смерти, — задумчиво произносит учитель, не обращая внимания на мучения ученика. — Мне кажется, моё тело прекрасно смотрелось бы там, внизу, на асфальте.        — Почему вы так хотите умереть? — хрипло спрашивает Рюноскэ, тут же пугаясь своей смелости.        Осаму же никак не реагирует, продолжая любоваться заходящим солнцем.        Акутагава был уверен, что во взгляде его учителя сейчас читалась ничем незамутненная боль, которую он никогда и никому не покажет. Ещё при их первой встрече парень увидел её проблеск в уверенно смотрящем на него карем глазе. Заметил лишь потому, что видел подобный взгляд в зеркале. В нем легко читалось «убейте меня».        Дадзай тогда сказал, что ему нравится взгляд Акутагавы. И парень до сих пор был уверен, что учитель терпит его лишь потому, что когда-то увидел в его чёрных глазах отражение своей боли. Ведь больше его не за что было терпеть.        — Что вы скрываете под своими бинтами? — вновь подал голос Рюноскэ, смотря на величественную фигуру учителя.        — Что? — Дадзай развернулся, с лёгким удивлением посмотрев на парня.        Его рука стремительно взлетает вверх, и Акутагава жмурится, ожидая удара. Но того не последовало.        Несмело открыв глаза, парень с затаенным страхом смотрит, как Дадзай раскручивает ленту бинта, снимая повязку с глаза, как падает с плеч чёрное пальто, а вслед за ним жилет и рубашка, как распускается бинт, оголяя тело, а может и душу Осаму.        Шрамы, рубцы, ожоги, вырезанные слова… Акутагава ужасается тому, что видит. За свою короткую жизнь он успел насмотреться на множество мерзостей, но никогда бы не подумал…        Прекрасное подтянутое тело Дадзай-самы не должно быть так изуродованно. Эти красивые руки не должны быть исполосованы тонкими нитями пересекающихся шрамов. Эта тонкая шея не должна быть такой сморщенной от отвратительного пятна розовато-белого ожога.        Дадзай как-то саркастично усмехнулся и, расставив руки, покрутился вокруг своей оси, мол «на, любуйся».        Руки, шея, спина, живот, грудь… все было в ужасных метках. Можно было подумать, что Дадзай бежал из Освенцима. Живая иллюстрация.        Его боль… Акутагава понял, что его боль не была и сотой частью боли Дадзай-самы.        — Не смотри на меня с такой жалостью, — насмешливо фыркнул мужчина, подбирая бинты и вновь укутываясь в них, как в любимый плед. — Это самое отвратительное, что ты можешь испытывать к человеку. И самое оскорбительное для него.        Рюноскэ собрался возразить, ведь семпая нельзя жалеть, можно только уважать, боготворить, но кашель не дал ему высказаться.        — Эти шрамы… на самом деле, Акутагава, это ничто. Настоящую боль приносят рубцы, что остались на душе. Они никогда не затянутся, — грустно произнес Осаму, любуясь потемневшим небом.        — Их больше? — поинтересовался парень, пользуясь невиданной добротой учителя.        — В тысячи раз. Порою кажется, что все те раны просто уничтожают душу, но нет. Они ложатся на неё страшными отметинами, заставляя вспоминать о себе через многие годы.        — Почему вы говорите мне все это?        Дадзай перевёл взгляд на ученика и улыбнулся.        — Ты многого добьёшься, Акутагава. Я верю. Жаль, что не увижу.        Рюноске непонимающе смотрел в глаза своего учителя, пытаясь осмыслить сказанное. Всего доля мгновения, на которую он отвлёкся, и Дадзай стремительно летит к земле.        Акутагава бросается к краю крыши с диким криком. С гримасой ужаса, застывшей на лице он приказывает Расёмону подхватить мужчину, но способность исчезает, едва коснувшись Дадзая.        Парень хочет прыгнуть следом, спасть или умереть вместе с семпаем, но будто натыкается на преграду.        В ушах Дадзая ещё секунду свистит ветер, а следом слышится удар и хруст костей.       «Как жаль, что я толкнул тебя на тот же путь, Акут…»