Обрывки драгоценных воспоминаний

Нет ничего страшнее на свете, чем детский смех, но ещё хуже, когда слышишь его вдалеке от города и людских глаз, в тихом лесу, где по всем канонам обычно вершатся самые тёмные дела. Уж Горацио-то знал толк в приватных встречах. Прислушавшись, он понял, что мелкие уродцы опять собрались группой, точно голодные волки, и гоготали злобно, даже высокомерно, чем обычно грешили заигравшиеся в богов некроманты. Словом, ему совсем не понравилась возникшее в мыслях сравнение. Раскатистое эхо услужливо проводило Горацио вглубь леса. Солнечные лучи едва пробивались сквозь кроны, но птицы всё равно заливались пением; всё вокруг цвело и пахло летом, и посреди божественной красоты гремел хохот мерзким фальцетом, заставляя морщиться, как от вполне ощутимой боли. Чтобы зайти так далеко от родителей, без страха наткнуться, скажем, на медведя, нужно иметь веские причины — или очень грязные намерения. Так он и думал. Уж в чём, а в низостях, на которые способны смертные, Горацио толк знал — чего только ни видал! — но только дети умудрялись искренне проявлять чистую, искреннюю жестокость без оглядки на возможность наказания. Наивная Зария часто говорила, что он просто привык видеть в людях лишь плохое, однако, к сожалению, Горацио был реалистом. К тому же он сам когда-то был ребёнком — скорее, тем, что стоял бы сейчас на месте сына Лода. Ну точно волки, только те с добычей не играют, не издеваются на потеху или со скуки. Одна только мелькнувшая белобрысая макушка расставила всё на свои места, и Горацио невольно сжал зубы до скрежета. Почему-то казалось, что мальчишка и сейчас придурковато улыбался. Другие дети протягивали руки, отталкивали, когда он невольно подлетал ближе, точно безвольная кукла, и вновь смеялись: — Он когда-нибудь моргает? — Что ты там прячешь? Отдавай! — Фу, слюни пустил! Вскоре мальчишка упал, но, слава Малакату, поляну по весне подтопило, и мох укрыл землю мягким ковром. — Ну, скажи ещё раз, что хочешь дружить с нами! — особо наглый — видно, главарь недоделанных скампов — вышел вперёд и чуть опустился, чтобы выслушать свою беззащитную жертву, но Горацио в этот момент выступил из-за деревьев, потирая руки и расплываясь в самой гнусной улыбке из своего арсенала; клыки угрожающе поднимались и опускались вместе с массивной челюстью. Пусть для взрослых он был худоват, но для детей казался страшным и сильным великаном, наверняка ещё и людоедом. — Ещё как хочу, — даже ему самому голос казался хриплым. Неподдельный гнев придавал уверенности, а дети, как звери, хорошо чувствовали намерения. — И с твоей мамочкой тоже. Думаю, её кожа станет отличным украшением в прихожей… Остальные фантазии так и остались в секрете, потому что вся шайка тут же подскочила и убежала с криками в Фолкрит. Уже скоро их родители будут стоять на его пороге, потрясая факелами и требуя крови за покушение на несчастных деточек, но Горацио даже об этом не думал — с последствиями он тоже привык считаться по факту, а не размышлять заранее. Мальчишка странно лежал, опёршись на локти и спрятав под грудь руки. Горацио искренне испугался, не перелом ли тот получил, и со всей деликатностью, которой не был наделён, помог подняться. Глаза всё так же не фокусировались на одной точке, а губы сохраняли глуповатую улыбку, однако в этот раз Горацио знал, что его ждёт, поэтому отделался лишь коротким ознобом. Агрессия — признак страха, и сложно винить впечатлительных детишек, когда даже ему — некроманту — приходится сдерживать подступающий вопль. — Не бойся. Я шутил про кожу, — почему-то хотелось уточнить этот момент, хотя вряд ли мальчишка вообще что-либо понял. Возможно, даже издевательств в его странном мирке не существовало — просто папа сказал пойти и поговорить с другими ребятами. Он улыбнулся, будто и правда узнал Горацио, и раскрыл ладони, что-то протягивая. Хомяк-трэлл чуть подгнил, но в остальном сохранился почти идеально; голубые глаза-пуговки всё так же светились презрением ко всему живому. На всякий случай Горацио осмотрел его и остался доволен проделанной работой. Все эти месяцы мальчик искренне заботился о почившем питомце, не избавился и не променял на живую собаку, с которой у Лода явно что-то не задалось. На душе противоестественно потеплело, и даже гнев на малолетних уродцев временно притупился. — Светится! — воскликнул косоглазый пацан, вызвав вполне добродушный хохот в ответ. Горацио положил ладонь на его крошечное плечо, мягко подталкивая в сторону безопасного Фолкрита, и подтвердил: — Светится!