Похоть

Виктор гуляет, посвистывает, выкуривает три сигареты и берёт мороженного в кафе: «Двойную порцию, месье? - Тройную, пожалуйста!» Мороженое приносят величиной с дом, и Виктор плачет почти от восторга; щёлкает на телефон, отправляет Крису и вспоминает, что он мог выбросить телефон в мусорку. Человечество не страдало ни бережливостью, ни аскетизмом – человечество было восхитительно в своей похотливой порочности, и речь тут не только о сексе и резинках и не сколько о сексе и резинках. О сексе и резинках – к Крису. Хотя предохранение он любит. Дурак. Так ведь можно сделать больше, лучше и пока не затошнит совсем. Например, от такой порции мороженого точно затошнит, но ведь это прекрасное кафе и посетители себя не особо сдерживают. Виктор машет рукой парочке за стойкой, думает, что в девчушке килограммов сорок и её точно вырвет, и цепляет со своего мороженого вишенку. Блаженство просто. А рогов за голубыми глазами не видно. У Виктора в жизни никаких рогов не было, это блажь. Зато у Виктора волосы снежно-белые, как снега в Альпах – слепят и неестественны; кожа бледная, голубые вены по запястьям – ох, наркомания плачет по кому-то, были счастливые опиумные войны; ноги длинные, линии чёткие – как фотошоп, ненастоящий совсем. Может и не настоящий. А фотошоп – классная штука. Мороженое переполнено сахаром, от которого выпадают зубы, сливочным восторгом химикатов и жиров, и рот Виктора наполняется слюной. Он съедает всё, видит у официанта средних лет признаки зарождающегося алкоголизма на дне маленьких глазок и предлагает угостить мартини за свой счёт. - Уволят, мисье, - вежливо говорит официант, но глазки бегают. Давно закодировался? Кодирование это плохо. - Я оплачу твои часы! И чаевых дам, тебе есть, на что потратить ведь, верно? Глаза Виктора сверкают светом обещаний, веселья, счастья. Виктор улыбается белыми зубами, как от лучшего стоматолога, и никого это не удивляет. Официант ведётся на его взгляд – кодировка и вправду плохо, ломается с хрустом, на секунду туманится у официанта взгляд. - Найдётся, - уклончиво отзывается официант. – Но я б лучше водки. Водки, во Франции? Виктор заливисто хохочет. - Просто потрясающе! Официант возвращается с выпивкой. Виктор щёлкает пальцами, чтобы его точно не заметили, а официанта – точно не уволили. Куда лучше, если у того будут деньги на алкоголь. И что он потратит чаевые на бутылку и сопьётся в своей маленькой квартирке в гетто Парижа. Попрошайка в метро держит в сухих руках счёт о больном ребёнке, фотографию, копию свидетельства о рождении – много всего. У Виктора хорошее настроение и вообще отпуск, поэтому он трогает её засаленные волосы быстрее, чем она то замечает, и только спустя секунду поминает Юрия, так как это было необязательно – рукав у попрошайки задирается, а точки на сгибах локтей очень плохо замаскированы тональным кремом. Женщина пугается его, отодвигается к стене, потому что чаще такие, как Виктор: отполированные от отутюженных брюк, чей ценник порождает бедность в Африке, и ботинок из браконьерской кожи до идеальной укладки от лучшего парикмахера, в чьих услугах нет никакой реальной нужды, и уколов ботокса, в попытках сохранить неумолимо утекающую молодость, - обращаются с такими попрошайками как минимум презрительно. Как максимум – такие подсаживают ещё девочками их на наркотики. Но Виктор не искусственное преувеличение под бриллиантовой лупой, Виктор гипербола истинная, и он ласково улыбается ей и вкладывает в руки тысячу евро. Попрошайка роняет все свои бумажки, раскрывает зловонный рот и шепчет благодарности, а Виктор подмигивает ей на прощанье голубым огнём, чтобы в этой светлой головушке точно не появилась мысль потратить деньги на возвращение к нормальной жизни. Нормальной, ха! Нормальной – это бесконечные ограничение? Нормальной – вставай в шесть утра, иди на пробежку, ешь две тысячи килокалорий в день, трахайся двадцать минут? То-то красота была в Риме. О тех пирах до сих пор ходили легенды, и Виктор лично посоветовал им павлиньи перья, чтобы вызывать рвоту. А запах жжённого масла, ладана и дурно-сладкой розы от покоев Мессалины Виктор помнил до сих пор; при ней всегда в служанках вертелись два-три суккуба, Крисовы нимфочки. Хихикали, посмеивались, показывали полную грудь и голые плечи и зазывали архидемона похоти в низшие инкубы. Наивные. В мире куда больше удовольствий, чем постель. Хотя и постель хороша, но вряд ли хоть один суккуб или инкуб сможет его соблазнить. Но в память о Риме Виктор не отрёкся от латинского имени. Эх, пал тот Рим… Тоска. Толчок в плечо ощутимый. Что-то несуразное вскрикивает, выпаливает извинения с акцентом и бросается подбирать всё, что уронил. Виктору любопытно – так что Виктор опускается на корточки и тоже собирается: учебники, рисунки, много всего… Студент? - Простите, простите… я не нарочно… оплачу… то есть… или… Студент. Ещё и художник. И трясётся весь, так как на рубашке Виктора – пятно его кофе. Студент правильно думает, что рубашка дороже, чем его обучение за полугодие. - Не волнуйся, всё в порядке, - успокаивает его Виктор. - Правда?! Азиатские глаза за очками шоколадные, светятся детской наивностью и чистотой, которая непростительна в студенческих кампусах. Щёки круглые, хочется потрепать, наверняка он ещё девственник, непьющий, некурящий такой. Разве что переедающий – совсем чуть-чуть, от нервов… Надо не чуть-чуть. Ведь глаза чистые, праведные почти. - Правда, золотце, - воркует Виктор. И зовёт это почти непорочное сокровище на свидание, чтобы как можно скорее исправить сей досадный факт. Юри оказывается крепостью сложной. Комплексов больше, чем желаний, звёзд с неба по жизни не хватает, амбиции в его художественном университете ему не горят – у таких горит только аренда. Из-за лишнего веса, которого Юри стеснялся, знакомиться с противоположным и своим полом и дать волю прекрасной развратной бисексуальности ему трудно, но, кажется, прямо сейчас он с кем-то встречается – и при этом всё равно пошёл с Виктором, занятно. Но он густо вспыхивает, бросая взгляды в сторону Виктора, и это многое объясняет, а на пятом свидании бормочет, что ему не верится в то, что Виктор настоящий. Изменщик, да? Наверное, Юри себе это как-то оправдывает. Желания людей заведут человечество в геенну огненную. Особенно если их туда слегка подтолкнуть в спину. Виктор прикидывается русским, двум иммигрантам сойтись легче, равнодушно целует его, так как жаждет большего – но Юри верит ему, слишком увлекается, пропускает пары в институте, который, по его же словам, был так важен. Был. Правильный путь. С шестого взгляд Юри масляный. Прежней ангельской непорочности в них уже нет, и Юри сжимает чуть влажной и мягкой ладонью руку Виктора под столом. Виктор думает, что дрочить в общежитии непросто, выбирает мысленно отель подешевле и кладёт пальцы Юри себе высоко на бедро. Юри вспыхивает, но не отодвигается, когда Виктор шепчет непристойности. Представляй, представляй, золотце, всё в красках представляй – это и больше. Крис не обидится, если искорку лёгкой нимфомании подсадит в Юри Виктор, и не какая-нибудь суккубша. У Виктора, в конце концов, отпуск. И он, как высший по иерархии, мог не спрашивать ни на что разрешения у Криса. Очки набекрень, а Юри напуган, как кролик перед змеёй. Но глаза его не шоколадные – они чёрные и бездонные, полные желания, а глаза Виктора горят синим в ответ и вливают в него все формы развратного поведения, которые накопил в памяти Виктор. По телу Юри прокатывается дрожь, пальцы сжимаются на заведённых над его головой руках; это правильная реакция, очень правильная. Возбуждайся, Юри, не стесняйся. Сексуальная революция позади. В сексе и похоти грязной к плохо знакомому в итоге мужчине нет ничего дурного, Юри. А если Юри считает, что хорошо его знает – так то лишь «считает». Виктор, в конце концов, вообще не человек. - Ты хочешь меня? Желаешь как можно больше? – спрашивает Виктор. - Я… я хочу… - Юри нервно сглатывает, и у Виктора кружится голова, словно в феромоны нырнул или шпанскую мушку: Юри дико сексуальный, Юри для развращения просто рождён. – Я хочу заняться с тобой любовью… Юри закусывает губу и отводит взгляд. Это лишнее, похоти стесняться не надо. Любовью это называть, правда, тоже не стоит, но Юри не видит разницы. - Я тоже, золотце, - Виктор заставляет его посмотреть на себя. Снимает с него очки и вжимается пахом в пах. Презервативов нет, но Виктору даже не хочется чем-либо его заразить и наказать за жадность желания, необъятность разливающегося в крови возбуждения… Не всё сразу же. Вдруг Виктор летит. Он жмурится и приземляется затылком на подушки. Теперь Юри сверху, бёдра Виктора – на его бёдрах. Стояк нервного Юри кажется откровением. - Только можно мне сверху? – Юри нервно сглатывает. У Виктора ограничений нет. Нет ни границ, ни рамок. - Можно, золотце. Виктор собирается с ним трахаться, пока у Юри не останется никаких сил. А потом завести его снова и продолжить. После пятого оргазма Виктор забывает, как его зовут. Сначала Юри берёт его жадной выносливостью – потом просто берёт, и Виктор орёт так, что им в стены стучат соседи. Виктор смеётся, и в его раскрытом рту оказываются чужие пальцы; Виктор сосёт их и получает снова на всю длину. Глаза закатываются от наслаждения, которого Виктору обычно мало-мало, но сейчас он переполнен им, сейчас хорошо, сейчас даже его ненасытность практически удовлетворена. Юри просто восхитителен. Бриллиант на земле, не иначе. Юри задирает его ноги себе на плечи, поясница Виктора у него на бёдрах. Виктор держится за изголовье, а Юри склоняется над сосками, и сначала лижет оба, а когда Виктор жалобно хнычет – смыкает на обоих зубы. У Виктора перед глазами взрываются водородные бомбы. Он снова кричит, глаза слезятся, член мокрый от смазки с головки. Виктор на мгновение успевает подумать, что для девственника Юри слишком опытный, но шестой оргазм уносит, сминает, и Виктор, царапая чужие бёдра, молит ещё и больше. Падение Содома и Гоморры началось с таких же штук. Прекрасней этого Виктор не знает и не хочет знать. После он гладит рукой Юри по боку. Наверное, Юри мечтает, чтобы Виктор остался с ним, считает их влюблёнными. Линия ровно-плавная, приятно обводить её пальцами, и не сразу Виктор понимает, что что-то не так. Когда Юри садится, он стройный и лёгкий, хотя не должен таким быть. Его скулы острые, движения плавно-сытые; он потягивается. Изящная ладонь – а ведь она не была изящной – убирает с лица чёрные волосы назад и расчёсывает спутанные прядки длинными полированными когтями. Блять. Юри оборачивается, смотрит на засосы на теле Виктора, на опавший член, подтёки спермы и, хихикнув, щурится чёрно-алыми инкубьими глазами. Блять-блять-блять… Крис ржёт так, как не ржал со времён эпидемий сифилиса. Инкуб Юри у него в первых помощниках, а Виктор мрачно думает, что Крис будет припоминать ему это «поверить не могу, что тебя соблазнил простой инкуб» до тридцатого века. Дома Юри в чёрном и лёгком, оттеняющим светлую кожу, худой и острый, жгучий и тоже смеётся над Виктором. Глаза горят, он улыбается – довольный новым рангом, довольный обманом, довольный мрачной рожей Виктора. - Нет, я поверить не могу – даже у меня не вышло когда-то тебя соблазнить! – Крис гордый; Крис как отец, воспитавший хитрейшего сына. - И как ты повёлся?! - Раз он так хорош – пусть он на твоём месте и будет. - Обойдёшься. Но видеться вы будете часто, не переживай. К демону обмана его, этого Юри, который только невинно дёрнул плечом. Хотя Юрий растреплет, переврёт и переиначит, и Виктор от такого позора вообще никогда не отмоется. Блять, нет, не стоит. Юри растягивается у него на коленях. Виктор не сбрасывает его на каменный пол лишь потому, что это бы выдало то, как он на самом деле уязвлён. - Займёмся любовью, золотце? – издевается Юри и соблазнительно улыбается. - Я считаю это актом сношения, - сухо отзывается Виктор. Крис снова ржёт. Юри вытягивается на коленях Виктора и показывает голый живот в разрезе наряда, который мало что прикрывает. А Виктор думает, что совсем не против многочисленных сношений с Юри. На Юри ещё стоит – от Юри ещё в голове мутит. Да что он такое с ним сделал? Талант. Ведь Виктор даже «заняться любовью» ещё раз не против.