Captivity

      Есть такое понятие как «стокгольмский синдром». Я думал, что это бред, ведь как можно влюбиться в человека, который держит тебя в заточении?

***

— Мистер Пайнс? — Учитель немецкого языка смотрит на меня с неподдельным интересом.       Его странные глаза мутно-жёлтого цвета пронзают меня насквозь. Среди учеников даже ходит легенда, что он в своё время работал в Чернобыле и попал туда во времена аварии. Говорят, что он получил облучение радиацией, поэтому у него и пожелтели глаза. Я же считаю, что это чушь, ведь мистеру Сайферу лет двадцать или двадцать пять максимум, хоть он и выглядит старше из-за своих ярких синяков под глазами. У него выбрит один висок, а второй закрыт длинной белой чёлкой. Идеально белой… И это у него от природы?       Это очень странно… — А? Es tut mir leid*… — тихо извиняюсь я. — Прошу Вас не думать обо всяком бреде на моих уроках, Пайнс, — строго произносит он и откидывается на спинку своего стула.       Никто не смеет разговаривать на его уроках не по делу. И не потому что он строгий или страшный. Нет… Просто… Его неосознанно боишься. Он слишком… сильный? — Да, сэр.       Я не люблю немецкий. Не из-за того, что это сложный язык. Просто… Я всегда чувствую, как жёлтые глаза прожигают во мне дыру. Каждый раз, когда я поднимаю голову, то вижу, что он смотрит, следит. И от этого мне очень страшно… Звенит звонок, поток людей выходит из класса. Я прохожу мимо мистера Сайфера и краем глаза замечаю его ухмылку. По телу бежит холодок, я ускоряю шаг. Моя сестра ушла в колледж в этом году, а я решил доучиться в старшей школе — новая система образования. И именно в этом году к нам и пришёл новый учитель немецкого. Мне всегда неуютно, когда он находится где-то рядом. Кажется, будто по телу ползают ледяные змеи и шипят мне в уши об опасности. Я всегда натыкаюсь взглядом на эти мутно-желтые страшные глаза. Всегда Его чувствую… Вот и сейчас… Я иду домой по знакомым улочкам, народа нигде нет. И меня преследует этот липкий страх. Он забивается под кожу, тянется по жилам и заставляет моё сердце биться в истерике. Хоть сейчас оно готово выпрыгнуть из грудной клетки и залить всё вокруг паникой. Он где-то рядом. Он близко, я чувствую… Это дикий, абсолютно животный страх.       Совершаю пару поворотов до своего дома, радуюсь, что осталось совсем немного, но… Резкий удар по затылку выбивает меня из сознания и отправляет в небытие.

***

      Треск… Так трещат поленья в камине, когда ты сидишь перед этим чудом и читаешь книгу зимним вечером. Тепло… Обжигающе.       Открываю глаза и смотрю перед собой. Это и правда камин. Я лежу перед ним на пушистом теплом ковре. Оборачиваюсь назад и вижу человека. Он сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Одной рукой он подпирает подбородок, а во второй держит бокал с каким-то напитком. Он улыбается, смотрит на меня голодным, хищным взглядом жёлтых сумасшедших глаз, которые преследовали меня в кошмарах всё это время. — Проснулся-таки? А я всё ждал… Ждал и смотрел. — Он хрустит длинными пальцами с покрасневшими костяшками. — Извините, мистер Сайфер, но что я тут делаю? — как можно спокойнее спрашиваю я. — Ты знаешь, как тебя теперь зовут? — с ухмылкой интересуется он. Его пальцы покачивают бокал, заставляя алую жидкость переливаться от стенки к стенке и впитывать в себя все краски от камина. — Сосенка… — Его голос слишком сладкий, тянущий некоторые гласные… — Вы не ответили на вопрос. — Я стараюсь приподняться с места на локте. Ковёр слишком мягкий и приятный… Ворс словно пухом проходит сквозь мои пальцы, щекочет кожу. — Отныне зови меня Биллом, — снова соскакивает с темы он. Я несколько раз моргаю ресницами, разглядываю его чуть ли не в упор. Он по-странному красивый, но очень жуткий до мурашек. Его расширенные зрачки посреди мутного жёлтого цвета завораживали меня. — Что?.. — переспрашиваю я у него. — Зови меня Биллом, — терпеливо повторяет он, растягивая хищную улыбку по тонким бледным губам. Я же с подозрением смотрю на него. — Билл, что я тут делаю? — Это уже действует мне на нервы, но я… Я повторяю вопрос, лишь бы только узнать о цели моего похищения. — Ты тут живёшь. — Голос спокойный, всё такой же довольный. Жёлтые глаза всё еще сверлят меня насквозь.       Я оглядываюсь по сторонам: стены из дерева и картины на них; разные статуэтки на каменном камине, в котором всё так же трещит дерево; красивый уютный ковёр, на котором я всё еще лежу у ног мистера Сайфера; мягкое кресло из натуральной кожи… В другой комнате, заметной через дверной проём за креслом, я увидел огромные стеллажи с множеством книг, золотые надписи на которых ловили отблески огня. Всё озарено оранжевым пламенем. Всё словно горит… — Извините, а почему я тут живу? — Я чувствую страх в самом центре груди. За окном проглядываются силуэты деревьев: ёлок, дубов… Сейчас ночь… — Потому что ты мой. И будешь моим. — Мистер Сайфер наклоняется вперёд, прямо ко мне, берёт меня пальцами за подбородок и заглядывает прямо в глаза. — Я люблю тебя. И ты полюбишь меня, мой маленький милый мальчик. — Его пальцы холодные… Будто лёд. Кожа всё ещё кажется мне слишком бледной, но красивой. — Я не смогу полюбить Вас, — опускаю взгляд на начищенные туфли.       Но его лицо всё еще слишком близко к моему. Настолько близко, что я чувствую его дыхание на своих губах. Его глаза прищурены, а белые ресницы пышным и ровным рядком бросают тени на чуть ли не белоснежные щёки. Синяки под нижними веками почти чёрные, с проглядывающими насквозь капиллярами и синеватыми тонкими венками. Он приоткрывает губы, лёгонько дует на кончик моего носа, а затем отстраняется. Мне всё еще страшно, но он меня завораживает. — Полюбишь, куда же денешься? — ядовитым шёпотом говорит мне мистер Сайфер. — Willkommen zu Hause, Pinе…

***

      Он запер все двери. Окна здесь очень крепкие и открыть их нельзя без ключа. Я могу ходить по всему дому, делать всё, что захочу. Только вот проблема заключается в том, что тут ни связи, ни интернета. Даже соседей нет. Это глухая часть Канады, как я выяснил. И только этот маленький домик является человеческим уголком среди леса.       Я старался вскрыть окна ножом, просовывал в дверной замок шпильки. И я понял, что это бесполезно. Билл носит ключи при себе. Он больше меня не пугал. Он дал мне «свободу». По вечерам он сидит перед камином, пьёт коньяк или читает книги. И ещё ни разу не доходило до того, чтобы он хоть как-то попытался ко мне пристать. Он лишь иногда заводит со мной разговоры на дежурные темы: погода, еда, книги… И мне было бы в разы уютнее, если бы я не был в самом настоящем плену. Он ведь мог просто признаться мне в своих чувствах, а не поступать так. Так за что же он так со мной? Что я сделал не так? — Билл? — Я захожу в гостиную, прервав все мысли, поправляю свой свитер и сажусь перед его креслом на колени — как уже привык сидеть. — Чего тебе, Сосенка? — Он не отрывает глаз от книги, но сдувает мешающую чёлку, упавшую рваными блондинистыми прядями на лицо. Я раньше не видел, насколько он красив. Ему удивительно шли чёрные вещи, будь то футболки или рубашки. — Пойдём ужинать? — Тихо спрашиваю я, вглядываясь в изменяющиеся черты его лица.       Он медленно переводит взгляд мутно-жёлтых глаз на меня и нахмуривается. Сердце в моей груди стучит слишком быстро. Так быстро, что готово вырваться. Это страх… Снова страх… Я часто готовлю тут ужин. Но сегодня я нашёл крысиный яд около окна на первом этаже дома. Я просто хочу на волю. Хочу домой, сбежать из этого кошмара. Хоть Билл и укрывал меня одеялом перед сном, гладил кончиками пальцев мои щёки, я чувствовал исходящую от него опасность. Мне кажется, что он может меня ударить за любую провинность. Я боюсь, что он прикуёт меня к чему-нибудь цепями и уйдёт надолго, бросив меня. — Я не голоден, — холодно произносит он и возвращается к чтению. Его глаза пробегаются по ровным строчкам на выцветших страницах старого томика Гёте. — Но я думал, что ты отужинаешь со мной, — наигранно-обиженно говорю я, кусая губы.       Билл медленно моргает, несколько секунд думает, а затем откладывает томик на рядом стоящую тумбочку. Он смотрит на меня расширенными зрачками, на губах его появляется ласковая улыбка, пусть и немного ломаная — я знаю, что у него щемит нервы на щеках. Мы вместе проходим на кухню, садимся за стол. Я жду действий от него. И вот он берет в пальцы вилку, накалывает на неё одну фрикадельку, перемазанную в томатно-сливочном соусе и подносит ко рту. Я, даже не ожидая от самого себя такого поступка, быстро вырываю вилку из его пальцев и отбрасываю в сторону. Он смотрит на меня с недоумением, его белёсые брови приподняты. — Они… отравлены… — выдавливаю из себя я. — Прости. Пожалуйста, прости меня. Ты не заслужил.       Но он даже не испугался. Не отвернулся и не ударил меня, хоть страх и полз по моему позвоночнику липким холодным слизнем. Пышные ресницы сомкнулись раз… Я тяжело сглотнул накопившуюся слюну. — Если бы ты хотел убить меня, то лучше бы заколол во сне или выдавил мне глаза. — Билл склоняет голову набок, поднимается со своего места и, не проронив больше ни слова, уходит в свою комнату, хлопнув дверью.       Я смотрю ему вслед. В груди тянет, я жую свои губы. Еда стынет на столе, и мне скорее хочется самому удавиться, чем отравить своего похитителя. Я должен сбежать отсюда любой ценой, но… Мне не хватает сил поднять руку на Билла. Я не могу просто так взять и убить его. Я не знаю, сколько я уже нахожусь здесь. Месяц или два… Тут не висит календарь, я не могу отмечать дни. Я даже ручку или карандаш найти не могу. Я бы хотел завести свой календарик. Писал бы на обратной стороне книг, считал бы дни. Может, было бы проще?       И идея приходит сама по себе в мою голову: я иду к Биллу, чтобы попросить у него хоть что-то, чем можно писать. И я стучу в дверь, ожидая ответа. — Билл? — тихо спрашиваю я, не получив ответа. — Мне нужен карандаш. Ты дашь мне его?       Слышится щелчок, а затем дверь всё же отпирается. Белобрысая макушка высовывается наружу, мутные глаза с напускным раздражением смотрят на меня. — Зачем же тебе карандаш, мой милый? — Я хотел порисовать… — Ужасная ложь, но хоть что-то. Сайфер выгибает бровь, прищуривается. — Ты рисуешь? — с ноткой удивления спрашивает у меня он. — У нас нет бумаги. — Я могу рисовать на пустых страницах книг… И… Я хочу отмечать дни.       Мой похититель оставляет двери открытыми, а затем подходит к тумбочке около своей кровати. Вся его комната завалена старыми потрёпанными книгами. В толстых балках торчат острые ножи. Широкие полосы от лезвий виднеются на дереве. Я невольно вздрагиваю. Всего несколько мгновений, и карандаш оказывается в моей правой руке.       Позднее мы переместились в гостиную. Я снова сидел у ног Билла, оперевшись спиной о кресло. Грифель выводил чёткие линии на жёлтых страницах сборника Пушкина. Холодные пальцы перебирали мои волосы, Сайфер внимательно наблюдал за моими действиями. Было хорошо… Приятно… Его прикосновения были ласковыми, расслабляющими…

***

      Как я понял, прошло уже два месяца. За окном тает снег… Я стараюсь избегать общения с Биллом, чтобы не привязываться и бежать при первой же возможности. Но… Его взгляды за обедом или ужином заставляют меня дрожать, и даже не от страха. Когда я сбегаю от него в свою комнату, он очень сильно злится и сам с собой разговаривает у себя. Немецкие слова то и дело срываются с его губ, а метательные ножики застревают кончиками лезвий в стенах.       Сейчас же он ушел за продуктами. Я не знаю, куда и как он ходит, но его, обычно, нет по два-три часа. Я научился предугадывать его действия. Теперь я знаю, где, когда и в какое время он будет. Я хочу на свободу. Я хочу домой. Я уверен, что меня ищут.       И я рискую зайти к нему в комнату, чтобы найти ключ в ящиках или под кроватью — где угодно. Но в груди тянет от чувств, появляющихся при малейших раздумиях о воле без Него. Я и так, кажется, слишком привязался к нему. Но… В комнате слишком тепло и хорошо… Пахнет одеколоном Билла, пыльными страницами и книжным клеем. На подоконнике виднеется облупившаяся древесная краска. Я присаживаюсь на краешек мягкой кровати, прикрываю глаза. Я посижу тут немного, отдохну… Уработался я за сегодня: весь дом вычистил, посуду перемыл и перебрал полки в гостиной.

***

— Oh, Satan. Und wen haben wir denn hier? ** — За моей спиной слышится смешок.       Я резко открываю глаза и встречаюсь взглядом с Биллом. Он стоит перед кроватью, скрестив руки на груди. Брови у него нахмурены, тени падают на его глаза. И это выглядит и правда страшно. Словно самый настоящий хищник пришёл по мою душу. — Прости, я просто захотел спать…       Он ставит руки по бокам от меня, приближается к моему лицу и пристально смотрит на меня. Мутно-жёлтый мне кажется слишком красивым цветом. И чёрные озёра внутри него гипнотизируют меня. — И что ты тут делал, Сосенка? — Пальцы гладят меня по щеке. Я прикрываю веки, подавшись навстречу прикосновениям. — Я искал ключ, — честно шепчу я. — Я хочу домой. — Но теперь здесь твой дом. Разве не так? — Я чувствую его прямо рядом с собой. Свет пропадает. Я готов утонуть в яде его слов, лишь бы ещё хоть раз взглянуть в его омуты. — Так… — сдаюсь, почти не думая.

***

— Люди ожидают свет, страха нет, страха в них нет. Из-под век моих бьет солнце, в эту тьму тот свет пройдет и весь мир начнёт отсчет… — тихо напевает он, нарезая острым ножом помидоры. — Eins… Hier kommt die Sonne… Zwei… Hier kommt die Sonne… Drei… Sie ist der hellste Stern von allen… Vier… Hier kommt die Sonne… — Раммштайн? — спрашиваю я, смотря за быстро двигающимся острым ножом. — Да, люблю эту группу, — он смеётся и надавливает на помидор так, что из того брызжет сок. Я хмурю брови и глубоко вздыхаю. — Откуда ты? — Я закидываю в рот отрезанную помидорную дольку, слегка улыбаюсь. — Знаешь хорошую ядерную станцию «Три-Майл-Айленд»? — как-то загадочно произносит он. — Да… Там ведь авария была? — Так вот мои родители оттуда. Им говорили, что детей им рожать нельзя, а то будет звездец. Ну и вот, — он смеётся и оборачивается на меня, сверкая жёлтыми мутными глазами в полутьме. — Понятно…       Тишина повисает в воздухе. Билл ставит салат на стол и смотрит в упор на меня. — Du bist sehr schön***, — произносит он, опустив ресницы. — Что? — переспрашиваю я. — Говорю есть тебе надо побольше. — Наверно…

***

      И так всё становилось лучше и лучше. По вечерам он стал читать мне поэзию, временами комментируя что-то на немецком. Я всегда внимательно его слушал. Он рассказывал мне о себе — о своих глазах и плохом зрении, о плохой циркуляции крови и головных болях. Я знал, что он вообще впервые рассмотрел меня в день похищения — он полюбил меня за мой голос. Я знал, что у него ужасно тонкие ногти, которые постоянно ломались. Я даже сам как-то вызвался подпиливать их, попутно согревая холодные пальцы. — So viele Jahre liebe ich dich, — произносит как-то он, а я, не поверив ушам, смотрю на него расширенными глазами. Он сказал, что любит меня? То есть, не как раньше. Он говорил это… нежно?.. Он понял свою ошибку и закашлялся, а потом и вовсе вышел из комнаты. Ради него я взял в руки учебник…

***

      Он уныло ковыряется в своей тарелке. Я смотрю в его пронзительные и совсем не страшные жёлтые глаза. — Чего ты так на меня пялишься? — улыбается Билл, отложив вилку в сторону. Его белые пряди закрывают один глаз. — Любуюсь, — честно отвечаю я. — Плохая шутка, Сосна, — совсем устало произносит он, прищурившись. — А я не шучу. Ты очень красивый. — Я перегибаюсь через круглый стол, кладу руку на его щеку, мягко глажу белоснежный бархат. — Тебе это выльется в ужасные последствия, Сосна. Не шути так. — Und ich bin kein Scherz, — отвечаю я. — И давно ты учишь немецкий? — нервно спрашивает он. — С момента, когда услышал, что ты повторяешь моё имя. Ты звал меня во сне как-то ночью. Говорил на немецком. — Я склоняю голову набок, улыбаюсь. — Ты всё чаще признаешься мне в любви.       Он ухмыляется, опирается локтями о стол и внимательно следит за мной. — Значит, ты теперь только мой? Мой и больше ничей? — тихо шепчет он. Я медленно киваю в ответ.

***

      «Стокгольмский синдром». Так это называется? А имеет ли это вообще смысл? Я смотрю в его красивые жёлтые глаза, поправляю белую чёлку и улыбаюсь. Он сам отдаёт мне ключи и ухмыляется — доверяет. Я откидываю их к дальней стене, внимательно слежу за действиями Билла. Он осторожно обнимает меня, целует в щёку, спускается к шее и тяжело дышит, когда я поглаживаю его лопатки, на которых есть лёгкие ожоги от кипятка, которым он случайно облился в детстве. Я сам целую его мягкие губы, с которых то и дело снова срываются признания на чужом языке. Я сам зарываюсь пальцами в его тонкие белоснежные волосы — будто ниточки шёлка… И я не хочу от него уходить. Хочу быть рядом с ним. Хочу читать с ним книги, сидя на его коленях. Хочу разглядывать его и проводить подушечками пальцев по лёгкой горбинке на носу, заметной, только если приглядеться — Билл когда-то сломал нос. Хочу касаться губами холодных ладоней.       Так какая разница, что там снаружи, если я свободен и здесь? Если у меня есть Билл, а я есть у него…