Вдвоем

Когда-то квартира на четвёртом этаже на такой-такой улице в таком-таком городе была шумна и густонаселена. Была живой. Когда-то. До моего пятилетия. А что же дальше? Потому траурное молчание до конца жизни. Мама и папа больше не со мной, и, кажется, они забрали с собой и бабулю. Только они в земле, а она в соседней комнате. Сидела. Молчала. Вся в делах, в государственных тайнах. Деятель, блять. Я так и жил, в одиночестве смотря в окно. Сколько мне было, когда пошёл в школу? Как окончил началку? Друзья? Хобби? Даже еле вспомню лицо ба. Нихрена не вспоминается. Жил я так: в тишине, в комнате, с кровавым закатом в окне. А потом под нами начала орать молодая пара. Частенько можно было слышать то её, то его, то звон посуды. А ба переживала. Изо дня в день, изо вечера в вечер. Интересовалась жизнью соседей через массивный пол, а не днём внука за тонкой стенкой. Лицемерка ебанная. А в ответ: ни благодарностей – огромные счета в конце месяца от звонков в полицию. А эти твари всё не успокаивались и не успокаивались, выясняя непонятно что. Херню какую-то. Его я услышал в шестнадцать. Те самые соседи внесли в квартиру свёрток. А тот истошно доказывал миру, что вот он, он живой. Истошно орал, короче. Ба не могла нарадоваться первые две недели. А потом не могла перестать пить валокордин и дозвониться до участка. Ха-ха-ха. Звонки прекратились в мои двадцать один, в его пять. Траур на две квартиры, на весь дом, не затронувший почему-то именно меня с ним: похороны моей ба и развод его крикунов. И всё по закону: мужику свободу и любовницу, а девушке квартиру и сына. И что-то я рано и наивно обрадовался возможной тишине. Всё, что изменилось – не было мужской сапожнической брани. И по три раза за день. А я, плевав на золотую пору и золотое время, целыми вечерами проводил у окна. Вместо попсовой музыки слушая её ругань и его надрывный плач. В тот день полиция не поспела на вызов. Да и на следующие тоже. Я закончил специалитет, он пошёл в школу. Я устраивался на работу, он заканчивал началку. Каждое божье и безбожье утро видел этот комок: джемпер идеально выстиран, брюки отлажены, воротник накрахмален - и это в наше-то время! Вот только этот костюм не менялся: ни в первом классе, ни в четвёртом; ни в аномальный минус, ни в аномальный плюс. Как и его синяки под белизной застиранной такой ткани. И сколько было бабулек причитающих, сколько мамаш было поддерживающих и адекватов критикующих. Только и я, и он видели: ни разу не было неравнодушного. Не помогали люди – помогали животные. Разбитый щенок за гаражом какого-то алкаша. Его кровь одновременно и на моих руках, и нет. Когда я впервые почувствовал это, мне было двадцать восемь. В тринадцать сносит голову у всех: психология. А ему ещё и мамка помогла. В каждую ночную смену пляски до утра над чьими-то головами. Кульминация – оргия. Этот пацан умел жить на полную катушку. А скандалы все изощрённее и изощрённее. Он не скрывал свою жизнь. О каком личном пространстве может идти речь, когда весь дом знает, что тебя отпиздила мамка за не заправленную постель? Во дворе пропали все бродячие коты. Девочки к нему не ходили. А что у него искать? Ни опыта, ни чувств, ни денег. Ходили мужчины. И находили то, чем и обладал блондин: желание, раскрепощённость, вседозволенность. О, с какими словами летели вещи из двери и с окон. Но он молча выходил на крыльцо, выкуривал сигаретку, вторую и начинал собирать вещи. Мамка впускала его. Со слезами, проклятьями, но впускала. И тут же бежала к соседкам. Ревела, это даже не белугой, и проклинала тот день, когда она передумала делать аборт! «Аборт!!» - орала она на весь дом, а её пытались заткнуть пряником. Не, клин клином – кнутом надо. И пока она жаловалась на компьютерные игры, он пальцем манил к себе в кровать очередного клерка за тридцать. А я что? Я хикка с верхнего этажа, любитель кошек и собак. Слушал этот спектакль с плохими актёрами и любовался своим успехам с распахнутым настежь окном. Алый закат в нём. Во дворе пропали все бродячие собаки. Он курил, много и часто. Если нас поставить наравне и дать старт, то пачка кончится сначала у него, а потом уже у меня. Он жадно затягивался, словно довольный пухляк впитывал молочный коктейль через трубочку. Я частенько чихал, когда украдкой подглядывал за ним при раскуривании после сексовой сигаретки. Если он и курил, то только в распахнутое окно. И вроде бы – чего такого? Я сосед сверху, не интересующийся даже мировыми новостями. А он снизу. Лишь подсолить кому-то, лишь бы напакостничать. Но однажды у него оказалась пустая пачка, а у меня предрасположенность к общению. - Эй, фью, блонди. Лови! Его тихий смех и моя протянутая рука. Он начал ночевать у меня. Я впускал к себе, а он в себя. Всего за две сигареты. - Дёшево. - А я большего и не стою. Он разрешал всё, ему было плевать, что с ним станет. Главное - мог закурить и не видеть родные стены. - А почему? - Потому что хочется быть заполненным. - Ты пуст? - Ни грамма за душой. Как и у меня, а мы похожи! Не сказал. Намекнул глубоким поцелуем. Весь двор в листовках. Маленький чёрный пудель. Не вернулся с прогулки. К нему перестали ходить потоком на квартиру. Но мамка не нашла в этом успокоение. Смотрите, её сын хочет в университет. Видите ли, желание. Цель. Мечта. Пф, придурок. Унижение, подколы про оценки и недалёкость. Выпады в ответ. Ругань, рукоприкладство. В конце по разным этажам: она в слёзы, он ко мне. Ходил, ругался, рвал какие-то тряпки. Красное лицо. Пена изо рта. Его слёзы и кровь. Тогда мы любили хоть кого-то как никогда. Не прикасаясь даже случайно. Порезы на линиях вен. Всклоченная шерсть на чучелах. Он смеялся. Громко, надрывно. Я массажировал чуть сжатую ладонь. А пропажи животных стали все больше и больше волновать общественность. Ладно бездомные твари, но кто-то начал приманивать и домашних любимцев. Приманивать навсегда. И куда только смотрели безудержные хозяева? Весь двор гадал о преступнике и лишь двое молчали о нём. Сама личность и Дей. Он всё чаще проводил время у меня. Даже требовал ключи от квартиры. Шутка; скоро их можно будет выбросить. Садился на пол и что-то начал рассказывать. У него было много знакомых, я всё время удивлялся, как он их запоминает. Из него был хреновый собеседник. Он знал про всех, но ни о чём. Из меня же был скудный собеседник. Я знал немногих, но о многом. Перепалка, надутые щёки, мы с каждым все ближе и ближе. Он больше со мной не разговаривает. Об этом знает он, я и все наши соседи. Но только он и я знали, что мы лежали в крепких объятиях. О да, спасибо за бойкот. Я слышал его запах. Замытый гелем от душа и потом. А он плакал, что больше так не может. Плакал и скрывал в ладонях улыбку. Я знал, что рано или поздно он придёт, и ждал; он молчанием прикрывал мою спину при охоте, сидел на жопе ровно. Мы чувствовали это. Я ждал, когда он созреет, а он созревал. И когда расцвел, я сорвал его первым. Просто однажды, после ссоры, конечно же, он пришел ко мне. Иной. Не обиженный на цель мир, а победивший его. В синеве мой алый закат. Самый горячий, самый притягательный, самый лучший. С растрёпанными волосами, чувствительной кожей на спине и руками по локоть в мамкиной крови. Когда убегали, взяли лишь друг друга. За ручки. Под колокольный смех. Автостопом, автобусом, пешком - по всей стране. С севера на юг, с юга на север. Ощущая волчье дыхание в чувствительную шею. Но не обращали его. Он беззаботно шёл по тонкой полосе бордюра. Я крепко держал его за руку на тонком бордюре. Мы кричали, орали на весь мир. Не скрывая ни тела, ни душу, ни мыслей. Мы были такими свободными. Мы были вместе. Город, село, деревушка. Сквозь, мимо, вдвоём. Абсолютно молча. Он так не любил этот мир, не терпел этот смрад машин. Мечтал растоптать, уничтожить, взорвать всё к чертям собачьим! Я же хотел все залить формалином, перебить и победить эту человеческую вонь. А ещё мы безумно хотели друг друга. Он говорил это, смеясь. Мы не делились воспоминания – общие. Не делили и людей. Всё вместе. Он любил ножи и свои кулаки. И не мог устоять от чужой смертной агонии. Мужчина, женщина, ребенок, старик. Изуродованные, без парочки кусков мяса, политые различными химическими веществами. А я заливал всё формалином, чувствовал себя Лоуренсом. Тело замирало, застывала и навсегда фиксировалось. «… свою натуру», - говорил, облизываясь, Дей и сукою скакал на моем хую перед ним. Первый, десятый, какой-то. И когда полиция искала нас, мы искали новые позы. Он царапался. Я вдавливал его в пол. Поцелуй, поцелуй, засос. Он кричал, пускал слюни, плакал. А я боялся отпустить потную ладошку. И в эти годы было всё не важно. О нас никто даже не догадывался. Сколько людей живёт на планете? Семь миллиардов? Почти с половиной? А теперь… нас знают и будут. Боялись, крестились. Правда, это было не сейчас, тогда. Завтра наши имена вызовут лишь искривление одной части лица. Будут вспоминать, будут каверкать имена, будут поливать грязью. Но никто не будет критиковать мотиваторов. Безумия, убийства, животную страсть – всё, что будет интересовать людей через десять лет. Двадцать. Пятьдесят. И никого имена родителей. Но это неважно. Целуя его, я забывал о холодной земле. О тёмных делах и даже патруле. Я его обнимал, хотя не надо было, и съедал поцелуем. А он звонко-звонко смеялся. И даже по колени в грязи, в моей прострелянной руке и в своём раздробленном колене он видел повод смеяться и целоваться. И даже не волновало, что в метрах неслись вооруженные силы, где-то лаяли собаки. Нет. Своим смехом он не звал их. А говорил всем, как любит меня. А я что? Я в тот проливной вечер не нашёл сил отпустить его руку. Жаркий поцелуй, торопливые движения и острая боль в ранах. Но он любил меня, а я его. Последний закат, последний оргазм в позе наездницы.