Эквивалент

— Это больно? — Не волнуйтесь, господин, вы почти ничего не почувствуете. Я буду аккуратен. Ваша душа отражается осколками разбитого витража в синем глазу, невесомыми дуновениями ветра путается в иссиня-черных волосах и, волнуясь, застывает на руках, напряженных донельзя и периодически искусственно расслабляющихся. Еще не дотронувшись до самой сути, уже ощущаю ее манящий вкус на губах — будто украл новую флейту и почти коснулся ее, но мастер вовремя (или не очень) поспешил вернуть свое. Флейта бы точно ничего не почувствовала! Даже изгрызи я ее зубами… Но вы все же не флейта. А терять душу еще никому на моей памяти приятно не было. — Нет. Сделай это как можно больнее. Забери с душой всю… боль моей жизни. С завидным упорством делаете вид, что расплата абсолютно не колышет. Играете в сильного, и, признаюсь разве что сам себе, в роль вживаетесь безупречно. Глаза вас, правда, выдают, но все-таки менять их выражение по собственному желанию даже вам не под силу. — Как прикажете, господин. Перчатку неторопливо стягиваю зубами и не ловлю — она опускается в траву. Следом летит черная повязка, ложась поверх перчатки и перечеркивая ее снежную белизну. С непривычки часто моргаете, торопливо осматриваете поляну, словно компенсируя фиолетовому глазу все то, что он по милости вашей и моей не успел узреть. — Как символично. Пираты держат один глаз закрытым, чтобы, спускаясь в трюм, не тратить время на привыкание зрения к темноте. — И что здесь символичного? — вы явно удивлены тем, что я разглагольствую на отвлеченные темы. — Ну как же? Целый глаз только для созерцания тьмы. Стоя перед вами с обнаженной рукой и видя собственное пурпурное клеймо в синей радужке, понимаю, что чувствуют люди, выставленные на всеобщее обозрение без нижнего белья. — Хватит болтать. Закрываете глаза. Склоняюсь над вами, поправляю на вас галстук, отливающий шелковым сине-черным. Мой же собственный костюм поглощает свет. — Хочешь сильнее затянуть? Контракт исполнен, и все можно?.. — Как вы могли подумать? — Хотя бы дышать не забываешь. — Вдруг говорите вы, совершенно отрешенно, и берете меня за запястье, методично сжимая двумя пальцами. — Юный господин?.. — И пульс есть. Сердце бьется в обычном ритме — я кристально помню, как симулировать функционирование человеческого тела — за несколько лет «тренировок» стук в левой части груди выполняю на автомате. — Я обещал доиграть свою роль до конца. Отбрасываю вашу густую челку, которую недавно собственноручно подровнял, и целомудренно целую в лоб, отчего вздрагиваете испуганной синицей. Пушистые ресницы трепещут, как крылья колибри. — Решил поиграть мной напоследок? — тон глухого голоса ровнее, чем океан в штиль. Слишком спокойный. — Или ты так опьянен успешным исполнением договора, что промахнулся? Наверно, со стороны мой бесцветный поцелуй сродни издевательскому утешению, коим одаривает палач преступника. Впрочем, вы должны понять, что к чему. — Смеетесь смерти в лицо. Как безрассудно. — Можно ли оставаться в здравом уме, вложив свою душу и вечность в руки демона? — Считаете себя сумасшедшим? — Я глупец. — Вы самокритичны. Сажусь справа. Скрючиваться в человеческую позу неудобно, и вы замечаете это. Скорее, на ментальном уровне. Внешне все идеально. — Вместо того, чтобы завершить пустые разговоры и исполнить свою часть сделки, я смиренно слушаю ни к чему не ведущие откровения. Неужели не глупо? — Нет… Не смиренно, совсем. — Что на тебя нашло, Себастьян? Прекрати паясничать! — Вы прекрасно знаете… — Молчи. — Что представляет из себя подобие моей души… — У нее инвалидность. — И как я стараюсь объясняться понятным человеку языком. — В этом проблема. Я тебя понимаю. Вы откидываетесь на спинку скамьи. Как будто какая-то каменюка станет вам опорой лучше, чем… — Ты зверь, пусть и ручной, до поры до времени. Тебе смешны мелкие человеческие дрязги, заботы, связи. В людях тебя привлекает лишь возможность повеселиться, попутно приготовить очередную душу для съедения. Сложно упрекнуть тебя в этом. Да что сложно, невозможно. Ты же чертов демон!.. — Вы ожидали увидеть во мне больше человечности? — Я хотел, но не ждал. — Замявшись, произносите вы. — Кому сдались обреченные надежды? — Вы открываете мне свою душу перед… — Она все равно безраздельно твоя. А мне не импонирует перспектива того, что ты сам будешь копаться в моих шкафах в поисках скелетов. — И вы решили забросать меня костями? Это великодушно… — Себастьян! Я раздражаю вас и одновременно привожу в отчаяние. Вы явно чувствуете себя пристыженно и смущенно, словно вас застали за чем-то неприемлемым. И это-то накануне собственной физической смерти! Порой я вам поражаюсь. — Сказал же, глупые откровения. — Если начали, стоит продолжить. — Лукаво подсказываю я. — Ха! — смешок выходит горьким. — Я мог бы промолчать, оставив на тебя разгадывание моих тайн, чтобы потом ты жутко терзался тем, что не можешь спросить у меня, потому что уже поглотил душу. Но тебе подобное «наказание» все равно, что освященное распятие. Вреда не причиняет, но всем мелким существом восстает против. — Вы боитесь насмешек с моей стороны? — Нет, еще чего. Боялся, перестану себя уважать, если скажу, а это, знаешь ли, фатальнее. — Кажется, вы близки к тому, чтобы сгореть от стыда. — Впрочем, мне осталось недолго — ты же не собираешься вечность тут сидеть. Даже для тебя это изощренная пытка. — Господин, ваши слова… — Беспредельно наивны? — Вы все-таки меня не понимаете. — В чем я ошибся? Отвечай, времени подумать потом у меня не будет. — Распятие, пусть и освященное, ничего со мной не сделает, безусловно. Но узнавать одну из главных тайн вашей души без вас, не видя при этом вашего лица… Вас запутало ваше желание видеть во мне человеческое. Вы думали, что мы испытываем одинаковые чувства, но мне, как демону, что-то недоступно, так сказать, по умолчанию. — И в чем я ошибся? — напрягаетесь вы. — Мы бессмертны, поэтому храним души, а не вещи: последние неизбежно уничтожит время. Я лично владею достаточным количеством душ. Но обладать и хранить — не синонимы. Мое поддельное тело подергивает левой ногой против воли. — Всеми моими душами я владею безвозвратно и — увы и ах! — безнадежно. — И, перебивая в сотый раз за сегодня, добавляю. — Они со мной всегда, и вы не раз их видели. — Истинный облик? — тихо угадываете вы. — Истинный. Поглощенные души — мрачные тени, вечные мои спутники. — Я тоже буду… таскаться за тобой всю вечность? Стану одной из черных теней? — Я хозяин тех душ, как сейчас вы — мой хозяин. Все закономерно. — Они… страдают? — Я не причиняю им боль умышленно, им больно и без моего вмешательства. Они проданы тьме. — Радужная перспектива! Мне становится легче, когда я слышу это, Себастьян!.. — Я говорю это не для того, чтобы вас успокоить. Вы были готовы к падению во мрак с самого начала. — И никто, кроме меня? Ни одна душа? — Хозяева зачастую трусливы. — Надо ли быть трусом, чтобы бояться демона? — Вы боитесь? — Тебя? — вы поддельно задумываетесь. — Ты с минуты на минуту поглотишь мою душу, заберешь мою боль, с которой я сросся, как с сиамским близнецом, и мое сознание растворится… Кроме того, поглощение будет болезненным. Нет, не боюсь. — Отрезаете вы. — Мне не привыкать, судя по всему. — Вы правы. Я все еще ваш дворецкий, и сделаю ровно так, как вы сказали. — Напоминаю я и встаю. — Пора. — Неожиданно. Я было решил, ты еще не голоден. — Поднимаете голову и смотрите на меня, будто хотите удержать общий вид в памяти. Не плачете, само собой. Вы же граф Фантомхайв. — Аппетит нагуливаешь. — Как вы представляете мой голод? — Как безумную страсть. Давай, забирай душу, владей, монстр ненасытный. — Храни, вы хотели сказать? Как широко распахиваются ваши глаза. Ясные-ясные, даже тот, клейменный. — Не понимаю… — Милорд, мы не все чувствуем одинаково. Страх, отвращение, смех — где-то схожи, где-то нет. Сохранять вашу жизнь на земле бессмысленно — это пройденный для вас этап, да и человеческое тело невечно. Но сохранить бесценную душу и вас со всей вашей болью… — Мне отчего-то смешно и грустно. — Я думаю вы найдете эквивалент человеческого чувства, которое я попытался описать. И… примете, потому что на другое я не способен. Вы будто статуя, часть этой треклятой скамейки. Тяжело и медленно вздыхаете и, наконец, говорите: — Я отчаянно искал в тебе человека и отрицал демона. Мастер самообмана… Но я дьявольский дворянин, и мне к лицу черный цвет. Как твой истинный облик. — Вы вдруг усмехаетесь. — Чертов дворецкий. Чертов демон. — Я исполню все… Сиэль. Стоит только позвать. — Себастьян, — решительно шепчете вы, и я сцеловываю с губ свое имя вместе с вашей душой. Как досадно, когда приходится коверкать последний приказ. Я обещал, что заберу боль и страхи. Но без них ты перестанешь быть собой. Поэтому… Пронесись сквозь меня порывистым и крепким до опьянения ветром, пронизывающим насквозь, царапающим чувствительные жилы, обрывающим ставшее естественным дыхание. Сомкнись железом над моей головой и застынь глянцевой морской гладью — прозрачной водой, блестящей ледяной лазурью. Сожги глаза рыже-красным огнем, отними голос, обрати в серо-черный пепел. Прорасти сквозь меня васильками и, отдав мне боль, чувствуй ее всегда; намертво сплавься с моим сердцем. Хотя ты, Сиэль, давно справился с этим и без моих нелепых подсказок.